— И от меня, — Артём последовал его примеру, и второй плевок последовал за первым, исчезая в растянутой дыре.
— Это тебе аванс, — Паша тоже плюнул, целясь так, чтобы попасть точно в раскрытые края. — В следующий раз чтобы кулак вошёл. Или мы тебя накажем. Поняла, тётя?
— Да-а... — простонала Светлана, чувствуя, как три плевка, горячие и унизительные, стекают по стенкам её развороченной задницы. — Я... я буду тренироваться... обещаю...
— Вот и славно, — подвёл итог Серёжа, вытирая губы. — А теперь — пицца. Я жрать хочу.
Парни отрезали пиццу, съели, запивая пивом. Светлана осталась лежать на столе, и никто не обращал на неё внимания. Она была вещью, которую использовали и отложили в сторону. И это было именно то, что она хотела.
Через час, когда пицца была съедена, а пиво допито, парни наконец позволили ей подняться. Светлана сползла со стола — её ноги дрожали, колени подгибались, и ей пришлось опереться руками о столешницу, чтобы не упасть. Тело болело, каждая мышца ныла, низ живота налился тяжёлой, тупой пульсацией, а растянутый анус саднил так, будто там всё ещё что-то было. Она стояла, пошатываясь, и чувствовала, как по внутренней стороне бёдер медленно стекает густая, тёплая жидкость — сперма, смешанная с остатками воска и её собственными соками, оставляя блестящие дорожки на коже чулок.
— Ладно, тётя, давай одеваться, — скомандовал Дима, бросая ей платье. Чёрный комок трикотажа шлёпнулся на пол у её ног. — Хватит голышом сверкать. А то привыкнешь.
Светлана наклонилась — движение отозвалось резкой болью в пояснице и в заднице, — подняла платье и начала одеваться. Это было почти невозможно. Ткань, которая ещё утром скользила по телу как шёлк, теперь прилипала к коже, покрытой липкой смесью пота, спермы и застывающего воска. Она натягивала платье медленно, с усилием, продевая руки в рукава и чувствуя, как эластичный трикотаж растягивается с тихим треском. Когда она дёрнула подол вниз, чтобы прикрыть бёдра, ткань натянулась на её большой, мягкой заднице — багровой, горячей, со следами ладоней — так плотно, что каждое полушарие обрисовалось с неприличной откровенностью. Платье прилипло к влажной коже, и на нём сразу проступили тёмные пятна в тех местах, где из неё продолжало сочиться.
— Красота, — прокомментировал Паша, глядя, как она возится с одеждой. — Модель от кутюр. «После оргии», весенняя коллекция.
— Иди сюда, — Артём подошёл к ней, взялся за ошейник, всё ещё застёгнутый на её шее. — Поводок мы снимем, а это оставим. На память.
Его пальцы ловко отстегнули карабин поводка, и чёрная кожаная полоска упала на пол, свернувшись змеёй у её сапог. Но сам ошейник остался — широкая полоса чёрной кожи плотно обхватывала её горло, с металлическим кольцом спереди, которое теперь тихо позвякивало при каждом её движении.
— Снимите... — прошептала она, поднося руку к горлу. — Мне домой в этом... Муж увидит...
— Вот и пусть видит, — отрезал Дима. — Будет знать, что его жена чья-то сучка. А если спросит — скажешь, что это новый аксессуар. Последний писк моды.
Светлана опустила руку. Возражать не было сил — да и, если честно перед собой, желания. Ошейник сидел на шее плотно, но не душил, и металлическое кольцо холодило кожу в ямке между ключицами. Он был как клеймо, как знак собственности, и это чувство — чувство принадлежности кому-то — странным образом успокаивало.
— Ладно, иди, — Серёжа хлопнул её по заднице — не сильно, но по всё ещё горящей коже шлепок пронёсся вспышкой боли. — Давай, тётя, топай. Завтра ждём.
Наша супружеская жизнь