Она потянулась и притянула его к себе — мимо чужих, мимо спермы и масла, мимо саднящей боли — и поцеловала так, как за весь вечер не коснулась никого: ртом, в который по-настоящему никто не входил до этой секунды.
— Я люблю тебя, — сказал он ей в губы.
— И я тебя, — ответила она.
Тело её обмякло, растворяясь в матрасе. Разбитая, мокрая, саднящая во всех местах, которыми её брали, она впервые за вечер чувствовала не голод — покой. Тяжёлый, звериный, полный. Чужие одевались у двери; их в этой комнате будто уже и не было.
За окном догорал закат, и багровые лучи выхватывали из полумрака маслянистые разводы, скомканные простыни и женщину, которую разобрали на части и собрали обратно.
Но не до конца. И только это «не до конца» было — их.
Страсть