что девчонка запротестует, но она, со словами «Так пахнут», безропотно одела «грязные» трусики на себя
— Катя, я бы с удовольствием тебя отвезла домой, но на фирму вернулась уже моя Госпожа, Яна и я просто не смогу этого сделать! Но мои распоряжения насчет своего внешнего вида и вообще поведения ты надеюсь помнишь?! Так что жду тебя завтра с утра на фирме... и надеюсь ты меня не разочаруешь!
III
Когда машина Натальи скрылась за поворотом, Катя наконец выдохнула. Соски напряжённо торчали из-под тонкой блузки, а киска текла так сильно, что трусики, и без того мокрые после Госпожи, стали ещё влажнее — теперь уже от её собственных соков. Она попыталась не думать о произошедшем, заставила себя идти пешком, как обещала. Но по пути в голову лезло только одно: как быстрее добраться до дома и успокоить эту пульсирующую, ноющую плоть между ног.
Дома её встретила тишина. Никого. Катя обрадовалась, с порога скинула туфли и почти побежала в ванную. Блузка, юбка, колготки — всё полетело в корзину для грязного белья. Сверху, с каким-то странным, почти ритуальным жестом, она бросила те самые трусики. Влажные, липкие, пахнущие чужой и своей влагой одновременно.
Она не думала ни о чём. Включила воду, не дожидаясь, пока та нагреется, и залезла под холодные струи. Но вместо того чтобы мыться, Катя направила струю прямо на свой клитор.
— А-ах... — вырвалось у неё с первых же секунд.
Свободной рукой она сжала грудь, впилась пальцами в твёрдый, как камешек, сосок, сжала его, потянула, заставив себя вздрогнуть от короткой, острой боли, которая тут же переплавилась в жар. Струя воды била ритмично, нещадно, лаская самую чувствительную точку. Катя упёрлась спиной в холодную кафельную стену, но даже не вздрогнула от холода — всё тело горело изнутри.
— Да... да... — простонала она, уже не сдерживаясь. Струя воды становилась громче, но её стоны перекрывали шум.
Она податливо выгибалась навстречу струе, а вторая рука начала скользить вниз, пальцы раздвинули влажные складки, открывая клитор напору воды полностью. Катя зажмурилась, голова откинулась назад, ударившись о плитку, но она не почувствовала боли — только нарастающую, сжимающую низ живота волну.
Волна накрыла внезапно, резко, выгнув её тело дугой. Катя почти закричала — не в силах сдерживаться. Мышцы живота судорожно сжались, бёдра задрожали, а из неё, вместе с оргазмом, выплеснулось всё напряжение этого длинного, странного, переполненного унижением и восторгом дня. Она стояла так несколько секунд, прижавшись к холодной стене, тяжело дыша, чувствуя, как последние спазмы пульсируют внизу живота.
Потом, на ватных ногах, Катя развернулась, подставила лицо под струю, смывая пот и следы собственного возбуждения. Вода стекала по груди, по животу, по бёдрам. Когда она немного отошла от оргазма, вытерлась насухо, даже не глядя в зеркало, и, голая, прошла в свою комнату. Рухнула на кровать, раскинув руки в стороны, и уставилась в потолок.
Пролежав несколько минут, Катя всё же начала осознавать, на что она согласилась.
Она стала рабыней для рабыни. В голове это звучало абсурдно — нижняя, добровольно отдавшая себя другой нижней. Но на деле ей понравилось, и этот день она запомнит на всю жизнь. Каждую минуту. Каждое прикосновение. Каждый стыдливый взгляд в камеру.
Но потом пришло новое осознание, тяжёлое, как удар под дых.
Она позволила Наташе больше, чем позволяла Михаилу Петровичу, своему учителю. Больше, чем бывшему парню. И даже больше, чем Яне — той, которой она всё ещё должна несколько дней полного подчинения за помощь с Витей.
Как? — пронеслось в голове. — Как я могла так вляпаться?
Жена напрокат