в силах говорить. Её глаза были закрыты, её дыхание было тяжёлым, и её тело подрагивало от каждого его прикосновения.
Константин поднялся над ней, и его лицо было напряжённым, сосредоточенным. Он смотрел на неё — на её лицо, на её тело, на её губы, которые были приоткрыты, — и он медленно, осторожно, вошёл в неё.
Лена вскрикнула — громко, свободно, — и её тело выгнулось дугой. Её руки вцепились в обивку дивана, её бёдра поднялись навстречу ему, и Максим видел, как её лицо менялось — от удивления к наслаждению, от наслаждения к чему-то, что было похожим на экстаз.
— Чувствуешь? — прошептал Константин, и его голос был хриплым от напряжения. — Чувствуешь, как энергия освобождается?
— Да! — выкрикнула Лена, и её голос был полон силы, свободы, радости. — Да, я чувствую! О боже, я чувствую!
Константин двигался медленно, ритмично, и каждое его движение было как молитва, как медитация, как ритуал. Он не закрывал глаз, он смотрел на Лену, на её лицо, на её тело, и его собственное лицо было маской сосредоточенности и сдерживаемого наслаждения.
Лена стонала, и её стоны были похожи на пение — высокие, чистые, свободные. Её тело двигалось в такт его движениям, её бёдра поднимались и опускались, её руки скользили по его спине, по его плечам, по его груди.
Максим смотрел на них, и его тело было парализовано, а горло перехватило. Он видел, как другой мужчина берёт его жену, как она отвечает ему с такой страстью, которую он сам никогда не видел в ней, как её тело открывается, раскрывается, освобождается. И что-то внутри него — что-то, что он не мог назвать, — откликалось на это зрелище, пульсировало в такт их движениям, заставляло его собственное тело напрягаться.
— Константин! — выкрикнула Лена, и её голос был полон мольбы и восторга. — Пожалуйста! Глубже! Открой меня полностью!
Константин подчинился, и его движения стали глубже, медленнее, мощнее. Лена вскрикнула, и её тело содрогнулось, её мышцы сжались вокруг него, и он застонал — тихо, сдержанно, но с такой силой, которая выдавала всё его самообладание.
— Энергия! — простонала Лена, и её голос был хриплым. — Я чувствую её! Она поднимается! По всему телу! От ног до... до головы! О боже!
Её тело начало содрогаться в конвульсиях, и её стоны стали громче, свободнее, безудержнее. Константин держал её, его руки обхватывали её бёдра, его лицо было напряжено, и он двигался, двигался, двигался — ритмично, неуклонно, словно доводил ритуал до конца.
И когда Лена закричала — громко, отчаянно, свободно, — Максим знал, что всё изменилось. Что их жизнь — его и Лены — никогда не будет прежней. Что дверь, которая открылась, не закроется.
Константин замер, его тело напряглось, и он издал длинный, дрожащий выдох. Его лицо было перекошено от напряжения, от наслаждения, от чего-то, что было больше, чем наслаждение, — и он опустился рядом с Леной на диван, его дыхание было тяжёлым, прерывистым.
Лена лежала рядом с ним, её глаза были закрыты, её тело всё ещё подрагивало от остатков пережитого, и на её губах блуждала улыбка — блаженная, умиротворённая, свободная.
Максим сидел у окна, его кулаки были разжаты, его ладони были мокрыми от пота, и он смотрел на них — на свою жену и на чужого мужчину, лежащих рядом на диване, — и молчал.
Дождь за окном так и не пошёл. Вечер был сухим и тихим, и в открытую форточку втекал тёплый московский воздух, пахнущий асфальтом и липовым цветом. Лена медленно открыла глаза и посмотрела на Константина, и её взгляд был
Пионерский лагерь.