на ласки. Она ввела меня в себя с таким усилием, что мы оба ахнули. И начала двигаться. Быстро, отчаянно, с закрытыми глазами. Я держал её за бёдра, помогая, но она явно контролировала процесс. Она использовала меня, чтобы дойти до края, чтобы выжечь из себя всю эту тоску и злость.
—Артём… — шептала она, наклоняясь, её грудь скользила по моей груди. — Ты… ты никому не скажешь… никогда?
—Никому, — солгал я, глядя в её глаза. — Это наш секрет. Дружеский.
Она кончила первой, с тихим, сдавленным криком, вжавшись лицом мне в шею. Её тело обмякло. И только тогда я позволил себе потерять контроль. Я перевернул её, вошёл снова, уже в более привычной позе, и начал трахать её с той методичной, безжалостной силой, которую оттачивал на её матери. Она лежала, раскинувшись, уже опустошённая, принимая это как должное, как последнюю плату за наше «дружество». Я кончил в неё глубоко, без сожалений.
Мы лежали молча. Потом она поднялась, собрала свою одежду.
—Я пойду. Завтра… завтра он всё-таки звонит. Мне надо выспаться, чтобы голос был весёлый.
Она ушла, не обернувшись. Я остался в комнате, пропитанной её запахом, с телом, уставшим от двух женщин за день, и с душой, которая всё больше напоминала выжженную пустыню. Ольга не знала про Изабеллу. Изабелла не знала про Ольгу. Вика не знала ни о ком. А я, режиссёр этого грязного спектакля, знал всё. И это знание было моей единственной собственностью в этом рушащемся мире. Оно грело и жгло одновременно. И я уже не понимал, чего в этом огне больше — света или пепла.
Глава 16: Работа, деньги и цена тишины
Тишина после отъезда Изабеллы оказалась такой …. обманчивой. Она не принесла покоя, лишь обнажила те трещины, что были скрыты за её шумной, нервной энергией. В квартире теперь царил хрупкий, шаткий порядок. Денис окончательно поправился и вернулся к привычному ритму: работа, ужин, футбол по телевизору, сон. Он снова стал хозяином в доме, и это его присутствие висело над моими играми с Викой тяжёлым, давящим колпаком. Раньше был риск. Теперь — почти невозможность.
Вика, после той ночи в ванной, словно заключила со мной молчаливый пакт. Она не избегала меня — она игнорировала. Существовала параллельно, как тень. Но тени иногда оживают. Особенно когда гаснет свет.
Острота встала ребром банально и жутко: деньги. Мои скудные сбережения таяли на глазах. Я был нахлебником, и эта роль, удобная на старте, стала невыносимой. Деньги — это независимость. А независимость — это возможность не просто выживать в этой клетке, а диктовать в ней условия. Денис был самым очевидным источником. У него своя фирма, связи. Но просить его — значило навеки остаться в его глазах жалким паршивым родственником. Нужно было, чтобы предложение исходило от него. Или, на худой конец, чтобы просьба прозвучала в такой момент, когда отказывать было бы неловко.
Такой момент представился в пятницу вечером. Денис, довольный закрытой сделкой, принёс пиццу и хорошее вино.
—Разгружаемся, семейство! — провозгласил он, и в его тоне слышалось редкое для него благодушие. Вика натянуто улыбнулась и принялась накрывать на стол. Атмосфера была почти нормальной, почти семейной. Я сидел напротив них, чувствуя себя чужим на этом пиру.
После еды Денис развалился на диване и стал листать каналы в поисках какого-нибудь боевика. Вика устроилась в другом конце, поджав под себя ноги. Я сел в кресло. Свет погас, на экране замелькали взрывы и погони. Вино, выпитое Викой, сделало своё дело: её поза стала менее скованной, взгляд — расфокусированным. Она смотрела на экран, но, казалось, не видела его.
Фотосессия мамы.