Сообщение из диспетчерской заставило меня ускорить шаг, и я обогнал красивую девушкой, с которой до этого мы как бы невзначай шли рядом по бульвару. Сообщение было срочное, наряд уже выехал, то есть у меня было не больше пяти минут. Я улыбнулся девушке, кивнул и побежал.
Моя высокая фигура, летящая по бульвару в дорогом черном костюме, привлекала внимание даже Москвичей. Я старался улыбаться тем, с кем встречался взглядом, но в ответ получал только угрюмое непонимание. Тем не менее, вечерние прохожие слегка расступались.
Я влетел в нужный двор, за тринадцать секунд подобрал заводской ключ у старенького домофона и еще семь секунд спустя стоял перед дверью на втором этаже.
С той стороны раздались шаги, потом заспанный или может быть нетрезвый голос спросил: – Кто там?
Я как никто другой знаю, что делать добро не так уж просто, и тебя легко могут принять за того, кто делает зло.
– Нужна помощь... – Я назвал имя девушки, которая была знакома хозяину квартиры. Я не знал его, даже не посмотрел в сообщении как его зовут, но мы знали одних людей в сопротивлении. Я понял, что меня разглядывают в глазок и приоткрыл полу пиджака. Весь мой костюм был особенный, сделанный из специальной мягкой спортивной ткани, но пиджаком я особенно гордился. Он был черный снаружи и ярко-радужный внутри. Если бы мы не были в центре столицы, я бы мог вывернуть пиджак наизнанку, и он бы отбрасывал радугу во все стороны.
Дверь открылась, вскоре мы уже сбегали по лестнице. Антивоенный художник, а то, что передо мной художник было понятно и по безумному взгляду, и по пятнам краски на длинной фигуре, был готов к возможности ареста и собран. Я привык встречаться с подопечными всего на несколько секунд, и всегда стараюсь прочувствовать их жизнь в этот момент. Для меня сообщение из диспетчерской это как уведомлению от Дуолинго, а для них чаще всего один из самых тревожных моментов в жизни.
Художник не разговаривал. На улице он повел меня через двор в дальнюю подворотню. С другого конца во двор въехала полицейская машина. Мы нырнули в подворотню, и тут художник остановился. Он неспеша снял рюкзак и достал из него белый баллончик. Я выглянул во двор. Там стояли уже две полицейские машины, а дверь подъезда была распахнута.
– Ты что делаешь! – раздался визгливый голос. На художника, как раз взявшегося за стену, кричала старушка с пакетом в руках.
– Женщина, – сказал я, делая шаг в ее сторону и привлекая внимание на себя спокойной улыбкой. – Не нужно, пожалуйста, беспокоиться. Это работает профессиональный художник, у которого есть все необходимые разрешения.
Я указал на полицейские машины во дворе. Старушка успокоилась, опустила взгляд.
Художник написал на стене «Хуй Войне», и мы быстро ушли. Не разговаривая, попрощались возле «Вкусно – и точка» на дальнем конце бульвара. Я понимал, что больше может быть никогда его не увижу.
Сердце сильно стучало в груди, как всегда, после удачной операции. Я чувствовал радость, возбуждение. Старушка, понимал я, расскажет полиции про славного молодого человека в костюме, которого видели с подозреваемым в «фейках об армии», но описать внешность не сможет, только что глаза глубокие. И костюм, скажет, был то ли синий, то ли зеленый, точно не черный.
Мимо спешили москвичи. Они были хмурые, но мне в этот момент нравились все люди. Не позволяя полам пиджака задираться, я сделал два шага влево, потом два шага вправо. Хотелось танцевать. Я, технически, находился в кратковременном отпуске, поэтому успешную помощь сопротивлению я засчитывал себе вдвойне. Телефон пиликнул сообщением:
Я, шлюха 2