Эл не помнил, как оказался в этом кабинете — стены цвета слоновой кости, тяжёлый стол из тёмного дерева, на стене — логотип шоу в виде стилизованной буквы «R» с мерцающей окантовкой. В голове — рваные кадры, будто кто-то резал плёнку и склеивал наугад.
Он снова видел ту ночь: тусклый свет бара, липкий пол, голоса друзей, ставшие вдруг резкими, как осколки. Спор нарастал, слова летели, как камни. Он сорвался — резко махнул рукой, не рассчитав силы, и подруга пошатнулась, упала, ударившись локтем о край стула. Её взгляд — обиженный, растерянный — врезался в память, как заноза.
Потом — дом родителей. Он ворвался туда, шатаясь, выкрикивая что-то бессвязное. Отец встал напротив, лицо — каменное, глаза потемнели от гнева. Мать молча сжала губы, в её взгляде читалось не столько осуждение, сколько глубокая усталость. Сестры жались друг к другу в дверном проёме, их испуганные лица мелькнули перед ним и тут же растворились в тумане алкоголя.
Теперь он здесь — в этом стерильно-спокойном кабинете, где даже воздух казался отфильтрованным и безвкусным. На столе лежал контракт — толстая папка, скреплённая золотым зажимом. Эл не помнил, ставил ли подпись, но что-то внутри подсказывало: да, он это сделал.
Продюсер — мужчина лет пятидесяти, в идеально сидящем костюме, с лёгкой улыбкой, от которой становилось не по себе, — откинулся на спинку кресла и спокойно произнёс:
— Это воля твоей семьи, Эл. Они считают, что тебе нужна встряска. И мы дадим её. Ты попадёшь в среду, где каждое решение будет испытанием, а каждый шаг — на виду у миллионов.
Эл сжал кулаки, чувствуя, как внутри поднимается волна протеста, но тут же осел, словно из него выкачали воздух. Спорить сейчас казалось бессмысленным. Он не помнил, как сюда попал, не знал, что ждёт впереди, но в одном был уверен: рано или поздно он найдёт выход.
— Хорошо, — выдохнул он, глядя не на продюсера, а на логотип на стене. — Я согласен.
В этот момент дверь приоткрылась, и в кабинет вошла женщина азиатка в строгом чёрном платье — ассистентка. Она тихо сказала что-то на вьетнамском:
— Chung ta sẵn sng bắt đầu (Мы готовы начать).
Продюсер кивнул, не сводя глаз с Эла:
— Сейчас тебя проводят. Соберись — первые часы будут самыми тяжёлыми. Но помни: ты сам подписал этот контракт. Даже если не помнишь этого.
Эл медленно поднялся, чувствуя, как пол слегка покачивается под ногами — то ли от остаточного опьянения, то ли от осознания, что его жизнь только что свернула на совершенно другую дорогу.
Эл сидел, вцепившись пальцами в подлокотники, будто это могло удержать его на месте — хотя самолёт и так не собирался никуда исчезать. За плотно зашторенными иллюминаторами была сплошная темнота: ни звёзд, ни огней городов, ни даже намёка на линию горизонта. Только ровный, убаюкивающий гул двигателей, который к концу полёта уже не успокаивал, а давил на виски.
Часы тянулись вязко, как густой сироп. Эл пытался считать минуты, потом бросил — цифры сливались в бессмысленную кашу. Он то проваливался в тяжёлую полудрёму, то резко выныривал, будто кто-то дёргал его за плечо. В такие мгновения он снова видел перед собой тот кабинет, лицо продюсера, золотую скрепку на папке с контрактом... и понимал: он всё дальше от дома. Через океан — наверное, так. И с каждым часом эта мысль становилась тяжелее.
Когда самолёт наконец пошёл на снижение, Эл почувствовал, как желудок подкатывает к горлу — не столько от перегрузки, сколько от предчувствия. Колёса коснулись полосы с мягким толчком, двигатели взвыли, замедляясь, и гул постепенно стих, сменившись
Алена переезжает