Не говоря ни слова, она резко взмахнула рукой — короткий, властный жест, понятный без перевода: «вставай, иди». Потом ткнула пальцем в сторону двери санузла, словно объясняла действия ребёнку или животному.
— Đi tắm! — сказала она, и голос её прозвучал как удар хлыста. — Nhanh ln! (Иди в душ! Быстрее!)
Эл замер на секунду, пытаясь ухватиться за хоть какое‑то слово, за смысл, за право спросить «зачем?», но встретил только этот ледяной взгляд — и понял: здесь не спрашивают. Здесь выполняют.
Он поднялся, чувствуя, как ноги слегка дрожат — то ли от резкого пробуждения, то ли от напряжения, стянувшего всё тело тугой пружиной. Проходя мимо женщины, он уловил запах — лёгкий аромат жасмина, смешанный с чем‑то резким, дезинфицирующим. Этот контраст — цветок и стерильность — почему‑то показался ему особенно чужим, почти враждебным.
В ванной комнате пахло хлоркой и влажной плиткой. Эл включил воду, и та ударила по поддону жёсткими струями, разлетаясь брызгами. Он встал под душ, закрыв глаза, и позволил воде стекать по лицу, смывая остатки сна. Но смыть ощущение, будто он уже проиграл эту битву, вода не могла.
Когда он вышел, завернувшись в полотенце, женщина всё ещё стояла в комнате. Эл остановился на пороге душевой комнаты.
Женщина не сводила с Эла тяжёлого взгляда. Она шагнула ближе — настолько, что он почувствовал её дыхание, пахнущее крепким чаем и чем‑то пряным. Потом резко ткнула пальцем ему в лицо — прямо в щёку, где темнела густая щетина.
— Ru xấu! — выпалила она, и голос её звучал жёстко, без намёка на мягкость. — Lng cơ thể xấu! (Борода плохо! Волосы на теле плохо!)
Она повторила жест — теперь уже провела ладонью по своей собственной гладкой щеке, потом резко провела по предплечью, показывая, что там тоже не должно быть волос, и снова ткнула в сторону Эла. Смысл был предельно ясен, даже без слов: его щетина и волосы на теле — это нечто неприемлемое, почти оскорбительное.
Эл стоял, сжав кулаки, и чувствовал, как жар заливает шею и щёки — не от воды, а от стыда и растерянности. Он хотел сказать хоть что‑то: «Я брился вчера», «Это нормально», «Я не понимаю»... Но слова застревали в горле, потому что в её взгляде не было места для объяснений. Там была только непреклонность.
Женщина развернулась, подошла к шкафчику у стены, выдвинула ящик и достала небольшую баночку с густой кремовой массой. Вернувшись, она молча сунула её Элу в руки, потом прижала пальцы к своим губам, изображая отсчёт, и подняла пять пальцев. Потом ещё раз. И ещё.
— Mười lăm pht, — процедила она. — Để ở đy. (Пятнадцать минут. Держи здесь.)
Эл непонимающе уставился на баночку.
Она вздохнула, будто объясняла очевидное ребёнку, взяла у него баночку, открыла крышку и зачерпнула немного крема. Потом решительно провела по его щеке — прохладная, слегка пахнущая травами масса легла на кожу. Эл вздрогнул, но не отстранился: в её движениях не было выбора.
— Đến giờ, — повторила она, снова показывая десять и пять пальцев. — Khng rửa. (Пятнадцать минут. Не смывать.)
И ушла, оставив дверь приоткрытой — ровно настолько, чтобы слышать, если он попытается сбежать.
Эл остался стоять посреди комнаты, чувствуя, как крем слегка покалывает кожу. Он посмотрел на своё отражение в маленьком зеркале над раковиной — чужой человек с тёмной щетиной и глазами, в которых плескалась растерянность. Пятнадцать минут тянулись бесконечно. Он то и дело касался щеки, проверяя, не исчез ли крем сам собой, не растворился ли вместе с этой нелепой ситуацией.
ИЗ СЕРИИ "СТРАННЫЕ ЖЕНЩИНЫ"