бесшумно, будто и не уходила. Она кивнула на раковину, достала одноразовый станок, положила его рядом с куском мыла и махнула рукой: «делай».
Эл намылил лицо, провёл станком по щеке — и сам удивился: щетина сходила легко, почти без сопротивления, будто крем действительно размягчил каждый волосок. Ещё один проход — и кожа стала гладкой, непривычно обнажённой. Он провёл ладонью по щеке, ощущая эту новую, странную гладкость, и на секунду ему показалось, что вместе с щетиной он стёр с себя ещё что‑то — часть своей прежней уверенности, часть того, кем он был до этого места.
Женщина стояла в дверном проёме, скрестив руки на груди, и смотрела на Эла так, будто он только что нарушил главное правило этого места. Она снова заговорила — быстро, резко, с интонацией, от которой по спине бежали мурашки.
— Lng cơ thể khng được! — повторяла она, тыча пальцем то в его предплечье, то в ногу, то снова в лицо. — Rất xấu! Rất nguy hiểm! (Волосы на теле нельзя! Очень плохо! Очень опасно!)
Она делала паузы, чтобы жестами усилить смысл: сжимала кулак, потом резко разжимала пальцы, будто что‑то срывала с кожи, и снова повторяла эти слова — «очень плохо», «опасно», — пока они не начали звенеть у Эла в ушах, как набат.
Он понимал не слова — он понимал угрозу. В её голосе не было гнева, только холодная уверенность: если он не сделает так, как велено, последствия будут серьёзными. Но что‑то внутри него упёрлось, сжалось в тугой узел. Он и так уже стоял в полотенце, чувствуя себя выставленным напоказ, и мысль о том, чтобы продолжать эту унизительную процедуру, была невыносима.
Эл молча покачал головой. Не грубо, не вызывающе — просто твёрдо: нет.
Женщина прищурилась, будто пыталась разглядеть в нём что‑то новое, и на секунду в её взгляде мелькнуло не раздражение, а скорее усталое понимание: этот человек не сломается вот так, с ходу. Она вздохнула, резко развернулась и подошла к шкафу. Выдвинула полку, достала стопку вещей и швырнула их на кровать — не грубо, но и не бережно.
Эл потянулся к вещам, стараясь не встречаться с ней взглядом. Сначала он натянул простые женские трусы под полотенцем — стыд обжёг щёки, но ткань оказалась неожиданно мягкой, и, к его удивлению, сидела она вполне комфортно, без лишней тесноты. Потом он выбрал то, что казалось наименее женственным: традиционные серые вьетнамские штаны — широкие, струящиеся, но без узоров и рюшей; и удлинённую рубашку с разрезами по бокам — откровенно женскую по крою, но простую, без вышивки, однотонную, будто сшитую для работы. Женщина не дала ему сразу надеть рубашку и сунула в руки лифчик, такой же простой и грубоватый как трусы. "Это еще зачем?" - подумал Эл но решил не спорить и с трудом застегнул лифчик, изгибаясь всем телом.
Когда он закончил, женщина снова подошла ближе, скользнула взглядом по его одежде, чуть наклонила голову, будто оценивая. Потом кивнула — один короткий, сдержанный кивок, который можно было принять за одобрение.
На полке лежали парики — тёмный и светлый, оба с укладкой, которая делала их похожими на готовые образы из каталога. Эл посмотрел на них и снова покачал головой — на этот раз решительно.
— Нет, — сказал он вслух, будто слова могли вернуть ему хоть каплю онтроля. — Парик не надену.
Женщина поджала губы, будто хотела возразить, но вместо этого взяла с полки простую хлопковую косынку — ничем не примечательную, серую, почти сливающуюся с тканью рубашки. Она протянула её Элу, и в этом жесте было что‑то
Раскрепощение