поднимал глаз. Спорить здесь было бесполезно. Возражать — опасно. Оставалось только тереть, смывать, стирать следы чужого пренебрежения, надеясь, что этот день закончится.
Но ничего не заканчивалось.
Лёгкий толчок плечом, когда кто‑то проходил мимо. Кто‑то «случайно» задевал его локтем, так, что ведро едва не опрокидывалось. Под ноги летели обрывки бумаги, нитки, скомканные салфетки — мелкие, ядовитые знаки презрения. И над всем этим, как насмешливый рефрен, звучало одно и то же слово, повторяемое то с издёвкой, то со смешком, то просто как привычное обращение:
— Bạch Tuyết... Bạch Tuyết...
Сначала Эл не понимал, к кому это относится. Он оглядывался, думая, что зовут кого‑то другого. Но постепенно до него дошло: это говорят про него.
Одна из работниц, самая молодая, с озорными глазами, вдруг хихикнула, подошла к зеркалу и ткнула пальцем в переводную картинку, приклеенную к стеклу. На ней была Белоснежка из старого мультфильма — бледная, с тёмными волосами, в пышном платье, с наивной улыбкой, которая сейчас казалась почти издевательской.
— Bạch Tuyết! — повторила девушка, смеясь, и провела пальцем по картинке, потом по Элу, будто сравнивая. — Giống! (Похож!)
Смех прокатился по туалету, отразился от кафельных стен, стал ещё громче, ещё злее. И в этот момент Эл всё понял.
Bạch Tuyết — это его имя здесь. Его прозвище. Его маска. Белоснежка — потому что бледный, потому что в платье, потому что чужой и нелепый среди этих женщин, которые знали своё место свою работу.
Его обожгло это осознание — не стыдом, а чем‑то более острым, похожим на ярость, которая не находила выхода. Он сжал щётку так, что побелели костяшки пальцев, и на секунду ему захотелось швырнуть её в зеркало, разбить эту глупую картинку, крикнуть, что он не Белоснежка, он — Эл, обычный парень, которого втянули в чужой, жестокий спектакль.
Но он не сделал ни того, ни другого.
Вместо этого он опустил голову, набрал в ведро воды, добавил едкое средство и начал тереть пол — методично, упорно, стирая с кафеля чужие следы, мусор, обрывки ниток, будто надеялся стереть и это прозвище, и этот смех, и эту унизительную реальность.
Эл приплелся в столовую позже всех и получил свою плошку риса с чем-то желто-зеленым и непонятным и пару лепешек. Утолив чувство голода он вернулся в свою комнату.
Эл медленно обошёл комнату, скользя взглядом по углам, по стыкам стен и потолка, по тёмному пятну над шкафом, где, казалось, самое место для объектива. Он искал камеры — хоть одну, хоть крошечную, хоть замаскированную под винтик. Хотел увидеть, кто за ним следит, кому он нужен в этом странном спектакле. Но ничего не было. Ни проводов, ни бликов, ни намёка на скрытую технику. Даже в коридоре, когда он мельком оглядывался, не мелькнуло ни одной чёрной точки, ни одного подозрительного отражения.
Он сжал кулак, поднял его, будто хотел швырнуть гнев туда, где, как ему казалось, сидели те, кто всё это затеял — продюсер, семья, все, кто решил, что знают, как ему жить. Но швырнуть было некуда: ни экрана, ни окошка, ни даже громкоговорителя. Только глухие стены, равнодушные и плотные. Кулак медленно опустился, и вместе с ним ушла и вспышка злости — осталась только усталость и растерянность.
*****
На следующее утро позавтракав лепешкой и стаканом сока из неизвестных фруктов Эл пошел в подсобку за инвентарем, набрал воду в ведро и принялся за дело. Прибрав в помещениях, которые показала ему Старшая и вынеся мусор он взялся за туалет. Тут же в туалет зашла группа работниц. Женщины переговаривались на своем языке, посматривали на Эла и время от времени громко смеялись. Эл
Первая вечеринка