бесполезно, а попытка возразить только добавит унижения. Дрожащими пальцами он потянул за тесёмки, снял сначала верхнюю накидку, потом платье, оставшись в тонкой сорочке. Нам Ха нетерпеливо мотнула головой — ещё жест, ещё приказ. Сорочка полетела на стул, скомканная, лишённая теперь всякого смысла.
Эл стоял перед ней, стараясь не сжиматься, не прикрываться, хотя холод комнаты и её пристальный взгляд будто царапали кожу. Он смотрел куда‑то поверх её плеча, в угол, где тень ложилась гуще, чтобы не видеть её выражения. Но краем глаза всё равно замечал, как она ходит вокруг него, медленно, по кругу, словно осматривает вещь, которую собирается купить.
Она остановилась прямо перед ним, чуть наклонила голову, оценивающе прищурилась. Потом протянула руку и провела ладонью по его плечу, вниз по руке — не лаская, а проверяя, как проверяют ткань на гладкость. Её пальцы были тёплыми, почти горячими, и от этого прикосновения по спине Эла пробежал странный, неуместный холодок.
— Da, da... — пробормотала она, кивая. — Da, em mềm, em trơn. (Да, да... Ты мягкий, ты гладкий.)
Она чуть повернула его за плечо, заставила встать прямо, потом наклонила голову ещё ниже, рассматривая каждую линию тела, каждую впадинку и изгиб. Её взгляд не был ни добрым, ни злым — он был хозяйским, расчётливым. И в этом взгляде не было ничего личного: он был для неё сейчас не мужчиной, не человеком — он был материалом, из которого предстояло вылепить нужный образ.
Наконец она остановилась прямо перед ним. Её глаза скользнули ниже — и задержались там, где не было никакого напряжения, никакой мужской твёрдости. Эл почувствовал, как кровь приливает к лицу, как жар ползёт от шеи к щекам, обжигая кожу. Ему хотелось сжаться, спрятаться, исчезнуть — но он заставил себя стоять ровно, не отводить взгляда, хотя это стоило ему почти физической боли.
Нам Ха не стала ничего говорить — только коротко хмыкнула, почти удовлетворённо, и снова кивнула. Потом подняла руку и двумя пальцами показала крошечный промежуток между большим и указательным — совсем маленький.
— Quần lt nhỏ. — Она произнесла это почти с одобрением. — Rất nhỏ. Em sẽ mặc quần lt nhỏ. (Маленькие трусики. Очень маленькие. Ты будешь носить маленькие трусики.)
Её лицо расплылось в лёгкой, почти хищной улыбке — не злой, но довольной, как у человека, который нашёл именно то, что искал. Она хлопнула в ладоши, и этот хлопок прозвучал в тишине комнаты как окончательный приговор.
— Tốt. Tốt lắm. (Хорошо. Очень хорошо.)
Она снова обошла его кругом, теперь уже не присматриваясь, а скорее наслаждаясь результатом, как художник любуется почти законченной картиной. Потом остановилась у сундука у стены, откинула крышку и начала вытаскивать вещи — одну за другой: тонкие ткани, кружева, ленты, полупрозрачные сорочки. Каждая вещь пахла жасмином и чем‑то пряным, незнакомым, и этот запах смешивался с запахом её кожи, кружа голову.
Эл продолжал стоять неподвижно, чувствуя, как холод постепенно сменяется странным, тягучим теплом — не от температуры, а от осознания: сделка состоялась. Он согласился. И теперь это было не просто обещание — это становилось реальностью, с каждым новым предметом, который она выкладывала на кровать, с каждым её жестом, с каждым коротким вьетнамским словом, которое он уже начинал понимать без перевода.
Нам Ха не тратила время на долгие объяснения. Её уроки были короткими, резкими и безошибочными — как удары швейной иглы, которые точно попадают в нужную точку.
— Đi nhẹ hơn. (Иди тише.) — Она щёлкала пальцами, показывая, как нужно семенить: не шагать, а будто скользить по полу, чтобы сандалии едва касались досок. — Đừng
День святого Валентина!