Эти слова давались ему легче с каждым днём. В них не было бунта, не было сопротивления — только признание правил этой новой жизни. И, странное дело, произнося их, он чувствовал не только унижение, но и странное, почти забытое чувство — нужности. Он был нужен. Не как человек, а как слуга, как тень, которая всегда рядом, готовая выполнить любое желание госпожи.
Однажды вечером, когда цех уже затих, Нам Ха остановилась рядом с ним и, чуть смягчив голос, сказала:
— Em đ lm tốt hm nay. (Ты хорошо поработал сегодня.)
Эл склонил голову, привычно сложив руки, и снова тихо ответил:
— Vng, thưa c.
В этот момент он понял, что уже не вспоминает о том дне, когда мечтал сбежать. Не потому, что надежда исчезла, а потому, что теперь у него была другая цель — быть лучшим слугой, каким он только может быть. Пусть это и звучало горько, пусть это и было совсем не тем, о чём он мечтал когда‑то. Но здесь, в этом мире, это было его единственной опорой. И пока госпожа была довольна, у него было место, где он мог стоять — пусть и в покорной позе, пусть и с опущенными глазами. Тогда Нам Ха спросила хочет ли он чего нибудь? Да, Эл хотел. Он попросил Нам Ха снова помочиться ему на лицо как в день его унижения. Нам Ха не была удивлена и просто сделала то, о чем он просил. Когда горячая струя ударила в лицо Эла он на этот раз не отворачивался, ведь это было его желание, его выбор и он ощущал как с него смывается чувство унижения которое жило в нем с того дня и царапало его изнутри.
****
Дорога за воротами фабрики оказалась совсем не такой, какой Эл её себе представлял. Он думал, что, едва ступив на пыльную тропу, почувствует зов свободы, что ноги сами понесут его прочь — туда, где нет ни цехов, ни старших, ни насмешливых взглядов. Но вместо этого он шёл следом за Нам Ха, стараясь попадать в её шаг, и чувствовал только странную, вязкую пустоту.
Бежать было некуда. Даже если бы он сорвался с места, промчался по этой дороге, нырнул в рисовые поля или в лес, — что дальше? У него не было денег, не было документов, не было даже своего имени, которое здесь кого‑то бы убедило. А в этих краях знали, кого искать и находили быстро. И возвращали — не для того, чтобы простить.
Нам Ха шла впереди, прямая, уверенная, в красивом платье, которое на фабрике надевали только по особым случаям. Эл следовал за ней, в своём наряде служанки — аккуратном, но всё равно подчёркивающем его подчинённое положение. На нём была лёгкая туника, тонкие штаны. Он старался ступать мелко и тихо, как его учили, и каждый раз, когда сандалии чуть громче касались земли, ловил её короткий, осуждающий взгляд.
Деревня встретила их шумом и суетой: крики детей, лай собак, запах жареной рыбы и пряных трав. Женщины, проходившие мимо, бросали на них быстрые взгляды, но не задерживались.
Дом, к которому они пришли, стоял чуть в стороне от главной улицы — большой, ухоженный, с резными ставнями и высоким крыльцом. У дверей их встретила строгая хозяйка — женщина с жёстким лицом и глазами, которые, казалось, видели насквозь. Она кивнула Нам Ха без улыбки, скользнула взглядом по Элу — долго, оценивающе, — и коротко бросила несколько слов. Нам Ха ответила, сопровождая ответ жестами, что Эл послушен, что он всё понимает, что с ним не будет проблем.
Тетя Оля