спинку, заложив руки за голову, и я краем глаза заметила, как под кожей на животе у него собрались жёсткие складки. — Взять Витьку нашего — тот вообще молчит да зыркает исподтишка, как маньяк. А я прямо говорю: красивая ты деваха, Ир. Чё тут стесняться.
— Раз ты такой честный, — я нашарила на плитке тюбик крема для загара и, не глядя, бросила ему на колени, — спину намажь. Сама не дотягиваюсь, а сгорю — потом неделю облезать буду.
Он поймал тюбик одной рукой, повертел.
— Это можно, — сказал без всякой заминки, поднимаясь. — Это я с удовольствием.
Я перевернулась на живот, подложила руки под подбородок и сдвинула лямки купальника с плеч. Кожа уже успела нагреться на солнце. Антон выдавил крем — холодный, я дёрнулась, — а потом его ладони легли мне на лопатки. Широкие, шершавые, в мозолях и заусенцах, совсем не по годам мужицкие. И принялись растирать — не суетливо, а уверенно, основательно, как будто он не первой встречной спину мажет, а делает это каждый день и знает толк.
— Тёплая ты вся, — пробормотал он, ведя ладонями вдоль позвоночника. — Прожарилась уже.
— А ты как думал. Жара такая.
— Жара, — согласился он и спустился ниже, к пояснице, где задержался чуть дольше, чем требовала техника безопасности. Большие пальцы прошлись вдоль самой кромки купальника, по ямочкам над ягодицами. — Тут тоже мазать? А то загар неровный пойдёт.
— Мажь. Только не халтурь.
Он на секунду замер — будто не поверил, что прокатило. А потом хмыкнул совсем тихо, для себя, и я почувствовала, как он выдавил ещё крема, прямо мне на поясницу, холодной струйкой. Ладони легли на ягодицы — широко, по-хозяйски, через тонкую ткань купальника, — и принялись разминать, неторопливо, основательно, без всякой уже игры в технику безопасности.
Он не спешил. С ягодиц спустился на заднюю поверхность бёдер, размял их основательно, до самых колен, потом снова поднялся к пояснице. Руки у него и правда оказались умелые: там, где после вчерашнего ныло сильнее всего, он будто сам находил нужную точку и продавливал её мягко, но сильно, до сладкой ломоты. Я млела, как кошка на солнце, и почти забыла, что спину мне разминает работяга, а не дорогой массажист за пять тысяч за сеанс.
— Ну ты прям мастер, — пробормотала я в полотенце. — Где научился-то?
— Жизнь научит, — он развёл большие пальцы вдоль поясницы к бокам. — Мать спину застудила, разминаю ей по вечерам. Набил руку.
— Повезло матери.
— Тебе вон тоже сейчас везёт, — хмыкнул он и наклонился ближе — так, что я кожей ощутила тепло его груди и запах нагретого солнцем пота. — Не каждой хозяйке так спинку трут.
Ладони у него были горячие, тяжёлые, и двигались всё медленнее, будто он тянул время — задерживался на пояснице, проходился по бокам, у самой груди, прижатой к шезлонгу. Чувствовалось, что ему хочется не останавливаться. Но он держался — и это, чёрт возьми, цепляло сильнее, чем если бы полез. Я лежала, прикрыв глаза, и не торопила.
— Слушай, Ир. Ты вечером занята?
— А что? — я приоткрыла один глаз.
— Да мы с корешем на даче живём, тут недалеко, километров двадцать по трассе, — он придвинулся ближе, локтем почти касаясь шезлонга. — Сегодня шашлык замутим. Мясо я ещё вчера вечером замариновал, мангал есть, всё путём. Чё тебе тут вечером одной куковать, среди мешков этих? Приезжай.
Удовольствие от унижения сексуального объекта, важнее самого секса