косился на мои ноги. Потом, видимо, решил, что ехать рядом с красивой бабой и в рот воды набрать — это упущение, и завёл разговор.
— Слушай, а ты там одна, что ли, живёшь? — он покосился на меня, потом снова на дорогу. — Я к чему: дом здоровый, а мужика ни разу на объекте не видел.
— С парнем живу, — я опустила окно пониже и выставила локоть на тёплый ветер. — Просто он в командировке. В Питере, надолго.
— Удобно, — он усмехнулся уголком рта.
— Не то слово, — согласилась я, и оба прекрасно поняли, про что это.
— А работаешь кем? — он обогнал ползущий трактор, газанул так, что движок взвыл. — По виду — модель или блогерша какая.
— Салон красоты. Администратор, — я фыркнула. — Не угадал.
— Да ладно. А я думал, ты в телефоне сидишь, фоточки выкладываешь, и тебе за это бабки капают.
— Капали бы — поехала в Дубаи, а не с вами на дачу.
Он заржал — искренне, по-мальчишески, без подвоха. И мне это, чёрт возьми, даже понравилось. Мужиков до него во мне обычно занимали ровно две вещи, и обе ниже пояса. А этому щенку, похоже, и правда любопытно, чем я живу. Свежо.
— А по жизни-то чё любишь? — не унимался он. — Ну, кроме рома и позагорать.
— Чтоб не доставали, — честно ответила я. — И чтоб красиво вокруг.
— Ну красиво я тебе устрою, — пообещал он, и в голосе снова прорезалась та наглинка. — Дача — отпад. Речка под боком, тишина. И кореш мой уже, поди, мангал раскочегарил.
— А кроме кореша там кто будет? — спросила я как бы между делом.
— Да никого, мы вдвоём кантуемся. Я да Саня, — Антон свернул с трассы на пыльную грунтовку, уходящую в поля, и машину затрясло на колдобинах. — Кащеем кличут, тощий как глист. Ты не смотри, что с виду гопота, — он безобидный.
Я отхлебнула рома прямо из горла прихваченной бутылки, прикинула, во что ввязываюсь — дача у чёрта на куличках, два молодых жеребца и ни одной живой души на километры, — и решила, что вечер обещает быть каким угодно, только не скучным.
Ехали ещё минут десять. Грунтовка нырнула в старый дачный посёлок — не чета нашим «Берегам» с их коваными воротами и камерами на столбах. Тут всё было старое: кривые заборы из горбыля и шифера, покосившиеся столбы с провисшими проводами, бочки под водостоками, грядки, чьи-то трусы на верёвках. Пахло дымом, скошенной травой и нагретой за день пылью. Где-то лаяла собака, где-то бубнил телевизор через открытое окно. Шестёрка ползла по колее, переваливаясь, как утка, и Антон притормаживал у каждой ямы — берёг ласточку.
— Приехали, — он свернул к участку в самом конце улицы и заглушил движок у хлипкой калитки, висевшей на одной петле.
Дача оказалась типичная: соток шесть, заросших по пояс, с парой яблонь и кустами смородины, сквозь которые давно никто не продирался. В глубине — щитовой домик, крашенный когда-то синим, а теперь облезлый до серой доски, с верандой и кривым крылечком. У дома — стол из неструганых досок под навесом из поликарбоната, пластиковые стулья, мангал, над которым уже курился сизый дымок. На столе хрипел какой-то рэпачок из заляпанной колонки. Но в этой раздолбайской простоте было что-то честное, по-своему уютное — как в старых джинсах, которые не стыдно изгваздать.
— Антоха! — от мангала поднялась и двинулась к нам фигура. — Ну ты где шляешься, я уж угли спалил нахуй!
Наденька