всё началось. Марина сделала глубокий вдох, будто собираясь с духом, и продолжила, ее голос стал тише, но увереннее.
— Мы тогда были на их базарчике, - сказал он. - Знаешь, такие курортные, просто улица, сплошь магазины. Одна-две продавщицы — и всё. В тот день вообще пусто было. Утро, накрапывал дождик, отдыхающие ещё спали. У нас путёвка заканчивалась, решили сувениры прикупить, деньги потратить. Зашли в магазин со шмотками — платья, футболки, всякое такое. Мне ничего не надо было, а рядом ювелирка была. В Турции золото дешевое, хотела Аланчику сюрприз сделать.
Маша достала из кармашка рюкзака бутылочку воды и отхлебнула:
— Говорю ему: «Ты пока выбирай. Ты лучше знаешь, что родне дарить. А я прошвырнусь по соседним бутикам и вернусь. Чего я тебе нервы мотать буду своим угрюмым видом? Ты ж знаешь, я тряпки выбирать не очень люблю».
Я кивнула, представляя эту сцену: утренний базар, редкие капли дождя, пустые прилавки. Марина продолжила, ее голос стал чуть более хриплым, будто воспоминания давили на нее:
— Я ушла, походила по лавкам, выбрала ему серёжки, простенькие, но красивые. Вернулась минут через двадцать. Захожу в магазин, а там тишина. Колокольчик на двери, видать, не звякнул, или они не услышали. Аланчик у примерочной стоит, с продавцом болтает, турчанкой этой, Байрамгуль. И смеётся, прикинь, так звонко, весело. Я прям замерла. Он же только что ныл, что они его бесят, эти «чёрные», а тут хохочет, как мальчонка. Что-то меня кольнуло. Не то чтоб ревность, а… как будто я его не знаю в этот момент.
Она замолчала, глядя на поле, и я почувствовала, как ее слова, словно этот вечерний ветер, приносят с собой напряжение. Тропинка под ногами казалась теперь дорогой к той минуте, когда она увидела правду.
— Я дверь аккуратно прикрыла, - продолжила Марина, - шагнула за стеллаж, чтоб меня не заметили. Сама не знаю, зачем. Наверное, просто… хотела понять. Они там, у примерочной, стоят, Байрамгуль ему платье какое-то суёт, говорит что-то, я слов не разобрала, но голос у нее такой, знаешь, мягкий, убаюкивающий. Алан улыбается, платье берёт, прикладывает к себе. А она, прикинь, начинает его хвалить. Мол, «такой красивый мужчина, такое платье вам идёт, надо мерить». И он, Ина, пошел мерить. Я стою, как дура, за стеллажом, сердце колотится, а в голове мысль: «Это ж не он, не мой Алан».
Марина провела рукой по волосам, будто стряхивая пыль тех воспоминаний. Ее голос стал тише, но в нём появилась странная смесь горечи и любопытства.
— Он вышел из примерочной в этом платье, лёгком таком, почти прозрачном. Оно ему примерно до колен, но всё облегает, как вторая кожа. Байрамгуль вокруг него ходит, цокает языком, типа, «ай, какая красота». И начинает, прикинь, поправлять. То плечо ему тронет, то талию. Говорит: «Тут надо подтянуть, тут свободно». А он стоит, улыбается, будто все нормально. Я смотрю, а у меня в груди жарко, как будто я не знаю, злиться или… или что. Она ему ещё платье приносит, ещё короче, с вырезом. Говорит: «Это вам точно подойдёт, фигура идеальная». И он опять идёт мерить, даже ни слова не сказал, хоть и не собирался себе никаких платьев покупать.
Я представил эту сцену: тесный магазин, утренний полумрак, Алан, его каштановые волосы, струящиеся по плечам, и эта Байрамгуль, чьи слова, словно паутина, опутывают его. Марина продолжил, ее голос стал почти шёпотом.
— Он выходит в этом новом платье, а оно… блин, Инга, оно почти ничего не скрывает. Грудь, бёдра - всё видно, как на витрине. Байрама опять вокруг него
Конец, Света!