настаивает, чтобы мы чтили древние обычаи. Помнишь, я тебе рассказывала?
Я киваю, хотя в горле пересохло. Ливия рассказывала. Три года назад она тоже стояла здесь, на этом самом месте. А до неё — мать, и бабка, и, говорят, сама мать императора Тиберия. Традиция, которую чтут в нашем роду с незапамятных времён. Символическое лишение девственности, чтобы невеста не боялась первой брачной ночи. Чтобы уровнять юношей и девушек перед богами. Чтобы... я уже не помню, зачем ещё. В голове шумит от страха, но я держусь, потому что рядом Ливия, а отец ждёт нас сегодня за ужином, и он будет спрашивать, как прошёл обряд, и я должна ответить твёрдым голосом.
Деревянный фаллос, — думаю я, и от этой мысли внизу живота разливается странное тепло, смешанное с тошнотой. Я видела его издалека — он лежит на алтаре, полированный, тёмный, с вырезанными на основании рунами. Он старше меня на сотни лет. Им пользовались десятки, сотни женщин. Священный инструмент.
— А если мне будет больно? — шепчу я почти беззвучно.
Ливия легонько сжимает моё плечо, и голос её становится мягче, но в нём слышится что-то похожее на нетерпение — как у старшей, которая знает дорогу и подгоняет младшую:
— Больно будет всего миг. Потом ты поймёшь, что это приятно. — Она наклоняется к самому моему уху, и её горячее дыхание щекочет кожу: — А главное, Валерия, это правильно. Весталки не обманывают, и отец не стал бы посылать нас к ним, если бы сомневался.
Из дальнего угла храма доносится шум шагов. Три жрицы в белых одеждах выходят из тени, их лица скрыты полупрозрачными покрывалами. В руках у старшей — лампада с маслом. Она ставит её рядом с алтарём, и пламя освещает деревянный фаллос, делая его гладкую поверхность почти живой.
Я сглатываю. Мои пальцы сами собой сжимаются в кулаки.
Ливия отступает на шаг, но продолжает стоять рядом — наблюдательница, поручительница. Я чувствую на себе её взгляд: внимательный, слегка насмешливый, но без злобы. В нём есть что-то вроде гордости — я тебя привела, я тебя поддержу.
Я медленно раздвигаю ноги. Мрамор под ступнями ледяной.
— Хорошая девочка, — говорит жрица, и это звучит почти как похвала.
Она берёт с алтаря деревянный фаллос — тот самый, древний, пахнущий маслом и временем — и подносит его к огню. На мгновение мне кажется, что я вижу, как на полированной поверхности проступают тёмные пятна — следы крови? — но жрица уже поворачивается ко мне, и в её руках этот предмет выглядит одновременно пугающим и... правильным.
— Это не боль, — говорит Ливия за моей спиной, и голос её звучит как заклинание. — Это просто традиция. Закрой глаза и думай о чём-нибудь приятном. О море, о садах на вилле, о чём угодно — только не о страхе.
Я закрываю глаза. Пытаюсь представить сады — кипарисы, фонтаны, прохладную тень, — но вместо этого вижу только алтарь, пламя и тёмное дерево. И лицо отца, суровое и довольное одновременно: он стоял у дверей храма, провожая меня, и сказал: - «Иди, дочь. Вернись настоящей римлянкой». Его голос всё ещё звучит в моих ушах — низкий, рокочущий, как дальний гром, — и в этом голосе нет ни капли сомнения. Он знает, что правильно. Он всегда знает.
Я чувствую, как холодная смазка касается моей внутренней стороны бедра — жрица щедро поливает фаллос маслом, и оно стекает по моей ноге липкой дорожкой.
минет в машине