Храм Весты пахнет холодным камнем и старым ладаном. Здесь, в самом сердце Рима, даже летний зной не может прогнать эту вечную сырость. Я стою на мраморном полу босиком — сандалии велели снять у входа. Моя туника соскользнула с плеч и лежит у ног белой льняной лужей. Я чувствую себя голой, хотя на мне осталась ещё одна одежда — тонкая, почти прозрачная столу, которую выдала служанка.
Страх — липкий и холодный — живёт где-то под рёбрами. Но рядом стоит Ливия, и её присутствие придаёт мне сил. Я смотрю на сестру краем глаза и в который раз замечаю, как она изменилась за три года. Ливия выше меня на целую ладонь — тогда, в детстве, мы были почти одного роста, но теперь я едва достаю макушкой до её плеча. И плечи у Ливии уже не девичьи, а округлые, женские, с той мягкой полнотой, которая появляется у женщин, познавших мужчину. Её грудь под белой туникой вздымается спокойно и ровно — без той лихорадочной дрожи, что сотрясает мою собственную грудь. У Ливии и кожа другая: не бледная, как мрамор статуй, а тёплая, с лёгким загаром, будто она никогда не знала страха. И её руки — я замечаю, как она поправляет складку на моём плече, — руки эти уже не детские, с крепкими пальцами, знающими, как сжимать поводья, как брать чашу с вином, как касаться чужого тела без робости. А в складках её губ застыла та самая улыбка — чуть насмешливая, чуть усталая, которую я раньше не понимала, а теперь начинаю угадывать. Улыбка женщины, которая уже знает, что будет дальше, и которой это знание давно приелось.
Я вспоминаю, как мы шли сюда через Форум. Отец — Марк Корнелий Сципион, сенатор, человек, перед которым дрожат провинции и трепещут вольноотпущенники, — провожал нас до самых ворот храма. Я помню его тяжёлую ладонь на моём затылке — жест, одновременно благословляющий и собственнический. Отец был высок, даже слишком высок для римлянина, с плечами, которые не сгибались под тяжестью лет, хотя в его коротко стриженных волосах уже серебрилась седина. От него пахло сенатскими свитками и терпким вином, которое он пил по утрам, и ещё — кожей военного пояса, который он носил даже в мирное время, напоминая всем, что он начинал легионером. Глаза у отца были тёмные, глубокие, как два колодца, и когда он смотрел на нас, в них мелькало что-то странное: смесь гордости, нетерпения и суровой нежности, которую он никогда не выражал словами. «Идите, — сказал он, и голос его прозвучал как приказ, хотя он редко повышал тон. — Вернитесь настоящими римлянками. Наш род, Сципионы, должен быть достоин своего имени». И он перекрестил нас по старому обычаю, коснувшись пальцами наших лбов. Тогда я почувствовала, как его пальцы пахнут железом — от перстня-печатки, которым он запечатывал государственные письма.
Я помню, как Ливия спросила у отца: «Зачем всё это?» И он ответил тихо, но так, что слышно было на весь атрий: *«Потому что римлянка должна знать своё тело. Потому что мужчины Рима не хотят нежных цветочков, которые падают в обморок от первого прикосновения. Вы — сенаторские дочери. Вы должны быть твёрже мрамора»*. И добавил уже почти шёпотом, глядя на Ливию с той странной, понимающей усмешкой, которую я тогда не разгадала: *«Ты знаешь, о чём я говорю»*. Ливия покраснела. Или мне показалось?
— Дыши, — шепчет Ливия, касаясь пальцами моего плеча. — Это просто обряд, Валерия. Тысячи девушек проходили через это. И отец, сам сенатор,
Заложница