его руки, на его возбуждённый член, который уже набух до предела и кажется огромным. Я перевожу взгляд на третьего — того, с детским лицом, — и тот улыбается мне открыто, почти по-мальчишески.
— А это Филипп, — говорит Сервилия, поднимая руку. — Мой. Он ещё молод, но учится быстро. И он очень нежный, если ты попросишь.
Филипп делает шаг вперёд и опускается на колени передо мной, касаясь рукой края моей туники. Я чувствую его дыхание — горячее, чуть слышное, пахнущее вином и мятой. Он смотрит на меня снизу вверх, и его длинные ресницы отбрасывают тени на скулы.
— Госпожа, — говорит он, и голос у него низкий, с хрипотцой, несоответствующей его юному лицу. — Я могу сделать вам приятно.
Я замираю. Я не знаю, что сказать, что сделать. Я поднимаю глаза на Ливию, и та, встретив мой взгляд, медленно улыбается:
— Всё в твоих руках, сестрёнка. Ты можешь выбрать любого. Или всех троих.
Я смотрю на них — на грека с голубыми глазами, на галла с рыжей гривой, на мальчика с мягким лицом — и чувствую, как внутри меня разгорается тот самый огонь, который я тушила деревяшкой каждую ночь. Только теперь он стал огромным, жарким, почти невыносимым.
Я сижу на краю ложа, и мне кажется, что я перестала дышать. Воздух в триклинии стал густым, тёплым, пропитанным запахами — масла, которое горит в лампадах, роз, что вплетены в венки на стенах, терпкого вина, разлитого по чашам, и ещё чего-то, что я не могу назвать. Чего-то живого, звериного, что исходит от тел, от их пота, от их дыхания. Я чувствую этот запах каждой клеткой, он проникает в лёгкие, оседает на языке, смешивается с моим собственным возбуждением, которое пульсирует где-то глубоко внутри, как второй сердечный ритм.
Ливия сидит на ложе напротив, откинувшись на подушки. Я смотрю на неё и вижу её впервые — не как сестру, не как подругу, а как женщину, которая знает то, чего не знаю я. Её кожа в свете масляных ламп кажется золотой, тёплой, как мёд, и она блестит от лёгкой испарины. Волосы выбились из причёски, падают на плечи влажными прядями, и я замечаю, как одна из них прилипла к её шее.
Сквозь полупрозрачную ткань её туники я вижу её грудь — высокую, полную, с тёмными сосками, которые уже затвердели и отчётливо проступают сквозь тонкий шёлк. Каждое её дыхание заставляет ткань натягиваться, и я вижу, как грудь поднимается и опускается, как соски слегка подрагивают, касаясь ткани. И это не кажется мне постыдным — это кажется мне прекрасным и пугающим одновременно. Я вижу, как она дышит, как её живот поднимается и опускается, как её бёдра слегка раздвинуты, и я чувствую, как мой взгляд скользит вниз, к тому месту, которое она скоро откроет, которое я скоро увижу, и от этой мысли у меня перехватывает дыхание.
Её руки, расслабленно лежащие на подушках, кажутся такими же уверенными, как и вся она. Я замечаю, как её пальцы слегка касаются края туники, как она лениво поправляет складку, открывая ещё больше своей кожи — ключицы, плечо, край груди, который почти полностью виден сквозь тонкую ткань. Она не прячется, не стесняется — она позволяет мне смотреть, изучать, учиться. И я смотрю, чувствуя, как внутри меня разливается тепло, смешанное с восхищением и волнением.
Она подзывает Эвтиха. Он подходит, и я слышу его шаги — почти бесшумные, но я чувствую их, потому что земля под моими ногами начинает дрожать. Он опускается на колени перед ней, и я вижу его спину,
Пушкин шел в Тригорское