она. — Целуй и вылизывай. Чтобы знала, как чужие мужья достаются.
Мое тело отказалось подчиняться. Я в ужасе смотрела на туфли, на ее горящие глаза. Слёзы потекли по щекам, оставляя мокрые дорожки на лице. Унижение, стыд, боль — всё смешалось в одну невыносимую волну.
— Нет... — прошептала я, голос мой был слаб и дрожал.
— Целуй! — снова крик, и она оттолкнула меня так, что я ударилась головой о стену.
В этот момент что-то во мне сломалось. Боль, унижение, бессилие — всё стало одним целым. Я смотрела на эти туфли, на ее лицо, искаженное злобой, и в голове была лишь одна мысль: «Я должна это сделать».
Я дрожащими руками подтянула халат, но это было бесполезно. Слезно, сдавленно, я потянулась к туфле. Прикосновение было отвратительным. Вкус пыли, грязи, какой-то химический привкус... Я заставила себя прикоснуться к ней языком, чувствуя, как каждый нерв во мне кричит от отвращения.
— Лучше, — прошипела она, и я услышала звук, который заставил меня похолодеть. Щелчок. Она достала телефон. — Это будет тебе уроком.
Она начала снимать. Снимать, как я, униженная и раздавленная, лижу ее грязные туфли. Слезы текли рекой, смешиваясь с мерзким вкусом на языке. Я чувствовала себя абсолютно разбитой, сломленной, чужой самой себе. Это был не просто позор. Это было полное уничтожение.
И все же, даже сквозь жгучую боль и унижение, где-то глубоко внутри, там, где я прятала самые запретные желания, начало зарождаться нечто странное. Сладкая, липкая истома, словно ядовитый цветок, распускающийся в пустыне.
Ее руки больше не держали меня за волосы, болезненные щипки прекратились, шлепки утихли. Но я не останавливалась. Я полировала ее туфли языком, чувствуя, как мое тело, словно отдельное существо, откликается на эту противоестественную близость. Грязь, пыль, какой-то незнакомый, но притягательный запах — все это смешивалось в моем сознании с ощущением власти, которое, как оказалось, имела эта женщина надо мной.
Страх, конечно, был. Страх того, что будет дальше. Страх того, что она может сделать со мной, с этим видео, с моей репутацией. Но этот страх был... вторичен. Первичным было другое.
Парадоксально, но именно в этом абсолютном унижении, в этой полной потере контроля, я начала чувствовать что-то похожее на возбуждение. Странное, похотливое пламя, которое разгоралось, несмотря на слезы и позор. Это было страшно. Пугающе. Неправильно.
Я боялась, что всё прекратится. Что она оттолкнет меня, скажет «хватит», и этот зарождающийся огонек, такой темный и запретный, погаснет, оставив меня вновь с разбитым сердцем и ощущением пустоты. Я боялась вернуться к прежней себе, к той, что мечтала о «правильной» любви и «идеальной» химии.
Вместо этого, я продолжала. Мой язык скользил по коже, по потертостям, по подошве. Я старалась не думать, только чувствовать. Чувствовать ее присутствие, ее дыхание, ее силу. И в этом позорном, отвратительном акте, я находила какое-то извращенное удовлетворение. Желание, которое я так тщательно скрывала, вырывалось на свободу, и в этот момент я уже не боролась с ним. Я просто поддавалась.
«Повернись и нагнись», — прозвучал ее приказ. Голос был низким, с легкой насмешкой, которая тут же переросла в смех.
«Тебе это нравится, чертова извращенка. Ты вся течешь», — ее слова били как хлыст, но теперь в них было не только унижение, но и какая-то дикая, пугающая страсть.
Я чувствовала, как щеки пылают, как тело отзывается на каждое ее слово, на каждое прикосновение, которое уже не было болезненным, но каким-то образом становилось еще более интимным. Стыд боролся с похотью, и последняя, казалось, побеждала. Я видела в зеркале свое отражение: дрожащая, обнаженная, с покрасневшими щеками и слезами, текущими по лицу,
Петух по жизни