весь мир схлопнуться до этого единственного, изматывающего ощущения. Я пыталась дышать, но грудь сдавило. Я хотела оттолкнуть ее, но тело, измученное и шокированное, отказывалось слушаться.
Она держала крепко, ее лицо исказилось от напряжения и какого-то извращенного удовольствия. Я чувствовала, как она давит, доводя до предела, заставляя меня переживать что-то, что не имело никакого отношения к страсти. Это была только боль. Унижение. Полное, абсолютное подчинение.
Когда она наконец вытащила расческу, я застонала. Комната закружилась, мир померк. Я лежала, дрожа, чувствуя, как боль медленно отступает, оставляя после себя опустошение и осознание того, насколько далеко я зашла. И как далеко зашла она.
«Сосала?» — прозвучал ее голос, искаженный от напряжения и ярости. Затем я почувствовала, как на мою голову что-то натянули. Мои собственные трусики. Холодная ткань, прижатая к лицу, закрывала обзор, но не скрывала звуков.
«Не хочу, чтоб видела», — прошипела она, и в ее голосе звучала окончательная, жестокая власть.
Я почувствовала, как она садится. На мое лицо. Мир вокруг исчез, остался только вес, давление, запах. Это было последнее, чего я ожидала, после всего, что произошло. И это было, пожалуй, самым унизительным.
Сначала — полное смятение. Затем — давящее ощущение, когда я пыталась дышать, когда легкие наполнялись чужим запахом, смешанным с запахом пота и парфюма. Мое тело, измученное и сломленное, казалось, отказывалось верить в происходящее.
Сквозь ткань я слышала ее дыхание, ее стоны, которые теперь звучали иначе — не как удовольствие, а как торжество. Она получала не только мое подчинение, но и какую-то извращенную месть.
Я чувствовала, как мое тело, подчиняясь инстинктам, откликается. Не против воли, нет. Скорее, это было странное, болезненное осознание того, что где-то глубоко внутри, под всем этим слоем стыда и боли, что-то живое, что-то похотливое, все еще отзывается. Это было страшно. Пугающе. Но и... неотвратимо.
В этот момент я поняла, что границы стерты окончательно. Я больше не была той девушкой, которая пришла сюда на вечеринку. Я была кем-то другим. Той, кого она создала. Той, которую она хотела видеть. И в этом погружении в абсолютное унижение, в этом потере себя, было что-то, что, как ни странно, начало казаться мне... почти нормальным.
Ее вес давил, но странным образом, через ткань трусиков, я уже переставала чувствовать дискомфорт. Пришло какое-то странное притупление, граничащее с отрешенностью. Дыхание становилось ровнее, хотя воздух был густым и тяжелым. Я больше не пыталась бороться, не пыталась вырваться. Я просто была здесь, под ней, в этом липком, пахнущем чужим телом плену.
Ее стоны стали более отчетливыми, более продолжительными. Я чувствовала, как ее тело напрягается, как дрожит. Внезапно, сквозь ткань, я ощутила резкое движение. Она двигалась, и это движение было не просто механическим. Это было... демонстративное. Ощущение чужого тела, горячего и влажного, стало еще более интимным, еще более подавляющим.
Я закрыла глаза, но даже сквозь веки видела лишь темноту, в которой мелькали отрывочные образы — ее глаза, полные ярости, носок туфли, расческа, ее смех. Мой собственный разум отказывался обрабатывать происходящее, предпочитая погрузиться в какой-то болезненный ступор.
В какой-то момент она замерла. Тяжесть на моем лице исчезла. Я почувствовала, как она отстранилась, и, прежде чем успела открыть глаза, услышала ее прерывистое дыхание.
«Ты... ты вся моя теперь», — прошептала она, и ее голос был полон новой, странной интонации. Не просто ярости, а какого-то темного, почти торжествующего облададания.
«Я получу всё то, что ты с ним делала, грёбаная проститня!»
Я медленно, дрожащими руками, сняла трусики с головы. Лицо горело, мышцы болели. Перед собой я увидела ее. Она сидела на краю кровати, ее изумрудное платье было смято, волосы растрепаны.
Как я стал Светой-Сосочкой.