жену. Лицо его было сосредоточенным, а из-под головного убора стекала струйка пота. Он был первым, но точно не последним. Это я тоже понимал, как понимал и то, что не буду останавливать их.
В этот момент тамада снова взял микрофон. Он оглядел столы, задержал взгляд на танцполе, на Любе, и провозгласил:
— А пока некоторые наши гости веселятся и... двигаются в танце, мы не должны забывать, для чего собрались! Давайте поднимем тост за молодожёнов! Пусть дни их будут наполнены радостью и счастьем!
Мужчины за столами зашумели, задвигались. Кто-то потянулся к стаканам, кто-то встал, чтобы чокнуться с соседом. Часть мужчин с танцпола — те, что стояли достаточно далеко, — вернулись к столам, взяли фужеры, подняли их, выпили.
Но те несколько человек, кто обступили Любу, остались. Они не отрывались от неё. Короткостриженый мужик в черкеске всё так же размеренно двигал бёдрами. Кто-то другой гладил её грудь, кто-то целовал в шею, кто-то просто смотрел, ждал своей очереди.
Тосты продолжались. Тамада что-то говорил про родителей, про долгую совместную жизнь. Люди пили, закусывали, смеялись.
А Любу передавали из рук в руки. Единственное, что «тусовка» постепенно сместилась с центра двора к краю, к стене дома.
Я сидел, сжимая край скатерти, и не понимал, почему никого, кроме меня, не напрягает это безобразие. Или все видят, но не придают значения? Или для них — это норма?
Я ловил её глаза. Искал в них страх, отвращение, мольбу о помощи. То, что оправдало бы мой рывок вперёд, крик, может, предстоящую драку.
Но я не нашёл.
В её глазах была похоть. И ещё кое-что, от чего у меня похолодело внутри. Удовлетворение? Та самая глубокая, тупая, животная сытость, которую я видел у неё после наших самых долгих ночей, когда она кончала раз за разом, после которых она благодарила меня за счастье, подаренное ей. Только сейчас этой сытости было в десять раз больше. Её тело, её лицо, её горящий, но какой-то... умиротворённый взгляд — всё говорило о том, что она получила то, чего я никогда не смог бы ей дать в одиночку.
Не потому, что я плох. А потому, что их десятки. И у них есть время, опыт, и эта дикая, первобытная настойчивость, которая не знает слова "хватит".
Наверное, я мог бы ворваться. Устроить скандал. Увести её, полуодетую, с текущей из вагины спермой, под насмешливые взгляды. И что потом? Она бы лежала рядом со мной в нашей комнате и думала о том, чего её лишили.
"Может, ей действительно это нужно?" — пронеслось в голове. — "Может, я не имею права это отнимать?"
Тосты продолжались. Сосед слева что-то рассказывал про свой виноградник, сосед справа разливал вино, попросив меня передавать опустевшие бокалы и отвлекая от размышлений. Свадьба текла своим чередом.
Когда ёмкости были наполнены, краснолицый грузин с бокалом вина повернулся ко мне и с широкой улыбкой провозгласил новый тост: "За горячую Любовь! Чтобы она согревала нас всех, независимо от обычаев!"
При этом он так многозначительно смотрел на меня, что не оставалось никаких сомнений, что он говорит именно о моей Любе.
И тут, когда мы выпили и я снова посмотрел в центр двора — там оказалось пусто. Только тамада с микрофоном вещал что-то высокопарное. Куда они увели мою жену? Что с ней? Всё в порядке?
****
Люба
Музыка гремела в голове, вино пульсировало в крови. Я уже почти не понимала, где заканчивается танец и начинается что-то другое. Тело двигалось само — свободно, горячо, без стыда.
Чепкен давно распахнулся. Я чувствовала, как тяжёлая грудь колышется под тонкой шёлковой рубахой, но остановиться уже не могла. Взгляды мужчин жгли кожу, и
Я-шлюха!Часть 1 и 2