пожала плечами, то ли не слыша, то ли отвечая на его пламенную речь.
— Хорошо танцует твоя, — заметил сосед слева, азербайджанец с золотым зубом. — У нас такие редко бывают. Свободные.
Я не ответил.
Любу притянул к себе другой мужчина, совсем молодой, с тонкими усами. Он взял её за руку, закружил, потом притянул к себе — грудь к груди. Она рассмеялась, упёрлась ладонями ему в плечи, но не оттолкнула. Он что-то сказал ей на ухо — она покачала головой, но улыбнулась. Тот в черкеске, похоже, нисколько не обиделся, просто кружась рядом и ожидая своего часа.
— Дружелюбная у тебя жена, — сказал грузин, жуя шашлык. — Со всеми танцует.
Краска стыда залила лицо от его слов, но я не знал, что на них ответить. К тому же снова появился тот наглый, высокий и черноусый. Вроде на секунду чья-то спина скрыла от меня Любу, как молодой исчез, а её уже обнимает черноусый.
Я почувствовал, как во рту пересохло.
— Почему ты не остановишь её? — спросил вдруг сосед слева. В его голосе не было осуждения, а скорее любопытство. — У нас мужчина за жену отвечает. Если она себя так ведёт, значит, он разрешил.
— Я ничего не разрешал, — выдохнул я.
Он пожал плечами:
— Значит, сейчас разрешишь.
Он кивнул на Любу. Я проследил за его взглядом.
Черноусый уже не танцевал. Он стоял, прижав её к себе, и его руки мяли Любину грудь прямо через тонкую шёлковую рубаху.
Неужели Люба только сейчас заметила, что чепкен ничего не прикрывает? Она с удивлением посмотрела вниз, на руки, беззастенчиво лапающие её, подняла взгляд над головами танцующих, и её взгляд нашёл меня.
Я замер. Наверное, должен был как-то отреагировать, но тело просто застыло, да и в голове была звенящая пустота. Это продолжалось считанные мгновения, но для меня её немой вопрос растянулся в вечность. Я даже облегчённо выдохнул, когда наш безмолвный разговор прервал всё тот же черноусый наглец. Его рука легла на Любин затылок, притянула её голову к себе, и он впился губами в губы моей жены, разрывая наш зрительный контакт.
На долю секунды Любу скрыла очередная фигура, а когда я увидел её вновь, то мужчина в черкеске — тот, не такой наглый — снова оказался рядом с Любой. Он встал у неё за спиной, положил руки на талию и начал двигаться в такт, почти не касаясь, но очень близко. А Люба так и продолжала целоваться с черноусым. Закрыла глаза. Я смотрел, как его язык скользит между её губ. Как она отвечает — сначала робко, потом смелее. Мне даже показалось, что я видел и её язык.
Ладони того, скромного, в черкеске, которого я готов был назвать джентльменом за то, что он не позволял себе ничего лишнего, скользнули выше, легли ей на рёбра — под самую грудь. Пальцы надавили, обхватили снизу, как будто взвешивая тяжёлые налитые шары. Она вздохнула, но не убрала его рук и даже от поцелуя с черноусом не оторвалась. Похоже, он умел целоваться.
Я сжал стакан, глядя на его грани, и не понимал, как должен себя вести. Уйти, чтобы не ловить на себе насмешливые взгляды сидящих за столами гостей? Я видел, как некоторые переговариваются, глядя то на меня, то на происходящее на танцполе.
Мужчина в черкеске уже не танцевал. Он просто стоял сзади, прижимая её к себе, и его руки мяли грудь моей жены через тонкую рубаху. Открыто, без стеснения, перед всеми. Люба оторвалась от
Ароматный напиток