аллеям, где листья старых лип отбрасывали на гравийные дорожки кружевные тени. Ели мороженое на набережной, сидя на чугунной скамье с облупившейся зелёной краской, и смотрели, как солнце дробится в тёмной воде Невы, превращая её в жидкое золото. А однажды забрели в планетарий. Мы вошли в круглый зал с бархатными креслами тёмно-синего цвета, которые мягко пружинили под нами, и свет погас. Когда огромный купол зажёгся тысячами холодных, мерцающих точек, я почувствовал, как она рядом — в полумраке я видел очертания её плеча, бледный свет звёзд падал на её волосы, делая их почти серебряными. Медленно, боясь спугнуть это хрупкое мгновение, я наклонился к ней. Мои губы коснулись её щеки, потом уголка губ, и она ответила — мягко, доверчиво, будто ждала этого поцелуя всю жизнь. Её рука легла на мою грудь, и я чувствовал, как под тканью моей хлопковой рубашки бьётся сердце.
Казалось, счастье было полным. Оно было в каждой мелочи: в том, как она поправляла мою сбившуюся набок куртку, как смеялась, когда я пытался изобразить танец под уличную музыку, как её пальцы касались моих, когда мы шли по гранитной набережной, и как солнечные зайчики играли в её волосах.
Но темы секса мы почти не касались. Словно по негласному уговору, мы обходили эту тему стороной, как влюблённые подростки, которые боятся спугнуть магию первым неловким словом. Я мог только догадываться, с кем Алина встречается, когда мы не вместе. Иногда я делал осторожные намёки на её сексуальный аппетит — о котором она так откровенно говорила в кафе в нашу первую встречу, — но она только улыбалась и отводила глаза, и в этой улыбке было что-то неуловимое: то ли смущение, то ли лёгкая насмешка. Пару раз она уходила от меня «по делам» — я понимал, что это на встречу с другим мужчиной, и представлял, как в каком-то номере гостиницы или в чужой квартире она снимает с себя одежду, которую я видел сотни раз. Пару раз она опаздывала на наши встречи, приходила вся растрёпанная, с распущенными волосами, в которых запутались нитки, и со смытым макияжем — только тени остались в уголках глаз, тёмные, как тени под мостами. Когда в фильме, который мы смотрели в моей гостиной, начиналась интимная сцена — когда на экране свет гас до тёплого полумрака, и тела сплетались под простынями, — Алина могла вдруг меня подзадорить. В шутку закрыть мне глаза ладонью, чтобы я не видел экрана, или, наоборот, как будто случайно провести пальцами по ширинке моих джинсов, едва касаясь, и я замирал, чувствуя, как от её прикосновения по телу пробегает ток.
Алина была нежной. Безмерно, почти матерински нежной — она могла гладить меня по голове, когда я сидел за ноутбуком, или поправлять воротник моей рубашки, прежде чем я вышел из дома. Но иногда её нежность казалась мне почти извинением. Словно она хотела сказать: «Смотри, как хорошо нам сейчас. Давай не будем портить этот момент вопросами». Я понимал это и подыгрывал. Я укрывал её вязаным пледом — мягким, шершавым, который она принесла с собой, и в котором пахло её духами, — когда она мерзла на сквозняке, и целовал её в макушку, вдыхая запах её шампуня. Но внутри меня жило предчувствие. Оно сидело где-то под рёбрами, как камень, который я не мог проглотить.
И однажды вечером это случилось. Мы сидели на диване — на моём старом диване с потёртой серой обивкой, в которой проступили нитки, — и переваривали вкусный ужин, который я приготовил. На столике рядом стояли пустые тарелки
Школа 20я - 22я часть