смотрел. Ты сам этого хотел, Дима. Ты мне сам сказал: «Я хочу ещё». Я сделала то, о чём ты мечтал. А теперь ты сидишь с таким лицом, будто я тебя предала.
— Я не говорил, что ты меня предала.
— Но выглядит именно так. — Она скрестила руки на груди. — Знаешь, что я думаю? Я думаю, что я смелее тебя. Ты годами фантазировал, а когда дошло до дела — испугался. А я смогла. Я переступила через себя и сделала это. Для тебя. Для нас. А ты...
Она не договорила. Махнула рукой и отвернулась к зеркалу. Дима смотрел на её отражение — на сжатые губы, на сердито сдвинутые брови, — и чувствовал, как внутри всё сжимается в тугой узел. Она была права. Во всём права. И от этого было только больнее.
— Ладно, — сказал он наконец, поднимаясь. — Пойдём на завтрак.
Она кивнула, не оборачиваясь. Он начал одеваться — свободные светлые брюки, которые она выбрала, чтобы скрыть клетку, лёгкая рубашка навыпуск. Каждое движение отдавалось болью в паху. Синяки ныли. Но он ничего не сказал.
Через десять минут они вышли из номера. Наташа сбросила полотенце на кровать и потянулась к сарафану — простому, летнему, из тонкого белого хлопка. Никакого белья она брать не стала. Сарафан скользнул по телу, лёг мягкими складками, и в утреннем свете, льющемся из окна, ткань стала почти прозрачной. Дима видел это — не мог не видеть. Как хлопок обтянул её груди, как проступили сквозь него два тёмных круга сосков, ещё твёрдых после душа. Как при каждом движении ткань натягивалась, обрисовывая их форму — полную, тяжёлую, с той особой откровенностью, какая бывает только когда женщина одевается на голое тело и знает, что на неё смотрят.
Она поймала его взгляд в зеркале и усмехнулась:
— Что, рогатик, нравится? Привыкай. Сегодня ты много чего увидишь.
Дима ничего не ответил. Он смотрел, как она собирает волосы в небрежный пучок, как поднимаются её руки, как ткань натягивается на груди ещё сильнее, и чувствовал, как клетка под брюками снова напоминает о себе тупой, ноющей болью.
В лифте они молчали.
Ресторан на открытой террасе гудел, как улей. Солнце уже припекало вовсю, и официанты сновали между столиками с подносами, уставленными кофе, свежими булочками и фруктами. Пахло жареным беконом, корицей и морем. Где-то в углу играла тихая турецкая музыка — саз и барабан, — но её почти заглушал гул голосов.
Наташа и Дима заняли столик у балюстрады, откуда открывался вид на бассейн и пальмы. Она взяла себе кофе и круассан, он — только стакан воды. Есть не хотелось совершенно.
И тут она их увидела.
За большим столом в центре террасы сидела вчерашняя русская компания. Серёга, Костян, Дэн и Катя. Они уже заметили Наташу — Серёга толкнул Костяна локтем, Дэн вытянул шею, а Катя просто смотрела, не отрываясь, с той же спокойной, оценивающей полуулыбкой, что и вчера.
— Только не это, — пробормотал Дима.
— Спокойно, — Наташа положила ладонь на его руку. — Ничего они нам не сделают.
Но по тому, как она напряглась, он понял: она тоже не уверена.
Серёга поднялся из-за стола и направился к ним. Он был одет в гавайскую рубашку, расстёгнутую до середины груди, и шорты, которые едва сходились на мощных бёдрах. Его руки — в наколках, рельефные, как канаты, — были скрещены на груди. За ним, как два эсминца за флагманом, двинулись Костян и Дэн. Катя осталась за столом, но её взгляд был прикован к Диме.
— Ну чё, Наташ, — Серёга остановился у их столика и навис над
российско-турецкий бисексуальный свинг