попасть в Нью-Йорк как можно скорее — на случай, если его состояние действительно было тяжёлым.
Возможно, мне хотя бы дадут шанс увидеть его живым... и, может быть, немного с ним поговорить. Я отчаянно хотела приехать туда и быть рядом с ним.
Я не верила, что он когда-нибудь простит меня, а уж тем более захочет снова восстановить наши отношения. Но я хотела извиниться перед ним правильно — лично, так, как он этого заслуживал. Это было самое малое, что я могла сделать.
Я добралась домой в рекордно короткие сроки, приняла душ и бросила в дорожную сумку самое необходимое, чтобы сразу отправиться в путь.
Собралась я тоже невероятно быстро и выехала на своём внедорожнике. Машина была старенькая, но за всё время ни разу меня не подвела. На спидометре было не так уж много километров, поэтому я особо не переживала из-за трёхсотмильной поездки до города.
В Манхэттен я приехала глубокой ночью. Я оставила машину в одном из городских паркингов и отправилась в больницу, чтобы попытаться найти Джима.
Мне сказали, что сейчас он находится в отделении интенсивной терапии, а утром в пять часов его должны подготовить к операции.
Наверное, они нарушили какие-то правила, но мне всё же разрешили увидеть его той ночью — всего на пятнадцать минут.
Он выглядел так, словно его сбил огромный грузовик или что-то столь же тяжёлое. Всё его тело было покрыто синяками и кровоподтеками, руки зафиксированы в шинах. Ниже груди я ничего не могла разглядеть, но понимала: всё там тоже было очень плохо.
Я несколько раз позвала его по имени и снова и снова говорила, что люблю его. Он совсем не приходил в сознание, поэтому ничего из того, что я говорила, он не мог услышать.
Я спросила, можно ли мне остаться на ночь в большом кресле у него в палате. Мне ответили, что вообще-то им не положено разрешать кому-либо оставаться, но сегодня они сделают исключение. Я понимала, почему они это сделали: они действительно не знали, проснётся ли Джим когда-нибудь снова.
Я провела всю ночь в этом кресле, наблюдая за тем, как он спит, и слушая его стоны и тяжёлое хриплое дыхание. Даже я понимала, что Джим выглядел и звучал совсем не хорошо.
Я старалась не плакать вслух, но у меня не очень получалось. Я просто не могла сдержаться.
Как же я хотела, чтобы он проснулся... хотя бы для того, чтобы я могла по-настоящему попросить у него прощения и сказать, насколько сильно я сожалею.
Сказать ему, как я раскаиваюсь в том, что была такой эгоистичной, тщеславной, зацикленной только на себе дрянью и так обошлась с ним в тот день, 29 февраля.
Рано утром врачи пришли в палату и подготовили Джима к операции, которая длилась около 7 часов. Хирург и вся хирургическая бригада были лучшими в стране для такого рода операций.
В конце концов мне разрешили принять душ прямо в палате Джима, потом накормили завтраком и дали кофе, а после этого позволили сидеть там, смотреть телевизор и ждать новостей от хирурга Джима.
Около трёх часов дня врач вошёл в палату, чтобы поговорить со мной.
Он сказал, что Джим перенёс операцию и теперь находится в послеоперационной палате. Врач не был уверен, придёт ли Джим в сознание сегодня или нет, но попросил меня не слишком сильно переживать.
Я задала ему десятки вопросов и внимательно выслушала каждый его ответ.
После того как врач ушёл, я позвонила родителям Джима и подробно рассказала им о его состоянии. Они были очень благодарны мне за то, что я держала их в курсе. Мама Джима недавно перенесла операцию по замене тазобедренного
Любовник моей мамы