толчку, выгибалась, чтобы он входил ещё глубже, сжимала его член стенками, когда он почти вынимал. Целовала его в плечо, в шею, оставляла влажные следы. Ногтями впивалась в спину, стонала прямо ему в рот, когда он ускорялся. В какой-то момент даже перевернула его на спину и села сверху — тяжёлые груди качались перед его лицом, она сама насаживалась, крутила бёдрами, искала нужный угол, пока клитор не начал тереться о его лобковую кость именно так, как ей было нужно. Кончила она именно в этой позе — резко, с громким сорванным стоном, запрокинув голову, чувствуя, как киска судорожно сжимается и выпускает ещё больше влаги. Тело получило своё. Оргазм был настоящим, сильным, с дрожью в ногах и горячей волной внизу живота. Но даже в эту секунду, когда глаза закатились от удовольствия, перед внутренним взором стояло другое лицо. Другой рот. Другой язык.
Вкус его кожи на губах казался солоноватым и чужим. Запах — густой смесью дорогого одеколона, мужского пота, спермы, латекса и её собственных обильных соков — резкий, тяжёлый, почти удушливый. Даже тепло его широкой груди после секса ощущалось как чужое одеяло, которое хочется скинуть. Она смотрела в потолок и ясно понимала: она только что страстно, мокро, громко, до хрипа трахалась с привлекательным мужчиной, сама насаживалась на него, кончила, получила всё, что «должна» была хотеть... и единственное, о чём думала — как бы поскорее оказаться между ног собственной дочери. Почувствовать её язык. Её пальцы. Её запах.
Она ждала, пока Алексей заснёт. Дыхание его выровнялось, рука тяжело лежала у неё на животе. Тогда она тихо, осторожно встала, надела любимый махровый халат цвета слоновой кости и вышла на кухню. Руки дрожали. Налила воды, сделала несколько глотков — и вдруг поняла, что плачет. Беззвучно, зло, сжимая зубы, чтобы не всхлипнуть. Плакала от разочарования. От того, насколько сильно ей сейчас хотелось не этих больших мужских рук, а тонких, знакомых пальцев Софии. От того, что даже в момент, когда она сама скакала на нём и кончала, она представляла язык дочери.
Ключ в двери щёлкнул в половине второго ночи.
София вошла тихо, но Ирина всё равно вздрогнула. Дочь была босиком — туфли, видимо, сняла ещё в подъезде. Чуть покачивалась, цепляясь пальцами за косяк. От неё густо пахло клубом: сладковатым дешёвым алкоголем, чужим сладким парфюмом, сигаретным дымом и чем-то ещё — горячим, молодым, слегка возбуждённым потом. На ней было вызывающе мало одежды. Короткая чёрная кожаная юбка едва прикрывала ягодицы и при каждом неверном движении обещала показать, что под ней нет ничего. Обтягивающий чёрный топ без бретелей оставлял открытыми ключицы и верх пышных грудей — соски явно проступали сквозь тонкую ткань, твёрдые от прохлады или от чего-то другого. Тонкие чулки с кружевным поясом, которые она, судя по всему, надела специально. Макияж слегка поплыл, тушь смазалась под глазами, губы были яркими, припухшими, будто её недавно целовали. Волосы растрёпаны, одна влажная прядь прилипла к шее.
Она остановилась в дверном проёме кухни и долго, молча смотрела на мать. Глаза блестели — от выпитого и от чего-то более острого. Медленно провела языком по нижней губе, будто пробуя воздух. Потом тихо, чуть хрипло, с явной хмельной хрипотцой спросила:
— Он ещё здесь?
Ирина кивнула.
София не сказала больше ни слова. Просто подошла вплотную, взяла мать за запястье — пальцы были горячими, чуть влажными от ночной прохлады и алкоголя — и уверенно потянула за собой в свою комнату. Ту, которую они почти не использовали последние месяцы. Дверь закрылась тихо. Ключ повернулся с сухим щелчком.
Ужин с любимым