сел на свою койку и достал бумагу. Долго смотрел на пустой лист. Потом написал:
«Оленька, родная моя. Я сегодня вернулся в часть, а завтра, кажется, уже начну возвращаться к тебе. Мне выдали документы. Я больше не солдат. Непривычно писать это. Страшно даже. Раньше всё было ясно: приказ, построение, наряд, выход, возвращение. Теперь приказов нет. Теперь надо самому решать, куда идти. Но я знаю куда. К тебе.
Ты просила не передумать. Не передумал. И уже не передумаю.
Жди меня. Скоро приеду.
Твой Саша».
Я сложил письмо, спрятал в конверт и лёг, не раздеваясь.
В ту ночь мне снова снился подвал. Пыль, камень, грохот, белая вспышка. Я снова бросался к Ольге, снова закрывал её собой. Только на этот раз после взрыва не было темноты.
Вечером через пять дней, уже почти в девять часов, в среду, одиннадцатого октября девяносто пятого года, я вбегал на четвёртый этаж своего дома.
Не поднимался — именно вбегал.
Нога ещё отзывалась тупой, привычной болью, шрамы под рубашкой тянули кожу, дыхание сбивалось, но я гнал себя вверх, через ступеньку, как мальчишка. Как будто если остановлюсь хоть на секунду, всё окажется сном: госпиталь, увольнение, документы в кармане, билет до Москвы, дорога, мокрые от осеннего дождя улицы, знакомый двор, подъезд, запах пыли, кошек, старой краски и детства.
Телеграмму домой давать не стал.
Решил сделать сюрприз.
Глупый, мальчишеский, счастливый сюрприз для самых дорогих людей на земле.
На четвёртом этаже я остановился.
Передо мной была она — наша дверь. Коричневая, старая, с потёртой ручкой, с маленькой царапиной возле замка, которую я помнил ещё со школы. Сколько раз я хлопал этой дверью, убегая во двор. Сколько раз возвращался домой с разбитой коленкой, двойкой в дневнике, первым запахом сигарет на куртке, институтскими конспектами под мышкой.
А теперь стоял перед ней другим человеком.
Измученным, постаревшим, раненым, но живым.
И за этой дверью были мама, отец и Ольга.
Моя Ольга.
Мои голубые глаза.
Я перевёл дух, провёл ладонью по лицу, будто мог стереть с себя дорогу, войну, госпиталь, все смерти и страхи, и нажал кнопку звонка.
За дверью что-то звякнуло. Потом послышались шаги, мамин голос:
— Секундочку! Оленька, открой, пожалуйста, у меня руки в муке!
У меня сердце ударило так сильно, что стало больно.
Секунда.
Вторая.
Щёлкнул замок.
Дверь открылась.
И весь мир остановился.
На пороге стояла Ольга.
Она была в домашнем платье, с чуть растрёпанными светлыми волосами, с тонкой полоской муки на щеке, будто мама и её успела втянуть в свои пирожки. Она открыла дверь спокойно, ожидая увидеть соседку, почтальона, кого угодно.
А увидела меня.
Её голубые глаза сначала расширились — недоверчиво, испуганно, как будто она боялась, что я сейчас исчезну. Потом в них вспыхнуло такое счастье, такая ослепительная, горячая радость, что у меня перехватило дыхание.
— Сашенька...
Она сказала это почти беззвучно.
А потом вскрикнула:
— Сашенька! Любимый!
И бросилась мне на шею.
Я поймал её, прижал к себе, уткнулся лицом в её волосы. От неё пахло домом, теплом, мукой, женским телом, чем-то пряным и родным — тем самым запахом, который я помнил ещё из подвала, из госпиталя, из писем, из ночных снов.
Мы стояли в дверном проёме и не могли оторваться друг от друга.
Она целовала меня в губы, в щёки, в подбородок, снова в губы. Смеялась и плакала одновременно. А я держал её так крепко, будто боялся, что кто-то снова вырвет её у меня из рук.
Краем глаза я увидел маму.
Она стояла в коридоре в фартуке, вся в муке, с побелевшими руками, прижатыми к груди. По её лицу текли слёзы, оставляя на щеках светлые мучные разводы. Мама пыталась улыбаться, но губы дрожали.
ПЕРВЫЙ РАЗ ЗАМУЖЕМ