я вышел к отцу на завод — в охрану. Потом подал документы на восстановление в университете. Меня восстановили на второй курс, заочно. Днём работа, вечером дом, ночью учебники, а между всем этим — Ольга, её живот, который сначала был совсем незаметен, потом начал округляться, и моя странная, смешная привычка каждый вечер прикладывать к нему ладонь.
Через три месяца мы сыграли свадьбу.
Гуляла, кажется, половина роты, половина района и половина завода. Пришли армейские, институтские, дворовые, отцовские, мамины врачи, Ольгины новые подруги по институту. Шум стоял такой, что стены дрожали. Пели, кричали «горько», смеялись, плакали, вспоминали, желали счастья.
Приехал и Калоев — уже генерал, подтянутый, строгий, в сопровождении майора Сергеева. Генерал поздравил нас официально, красиво, по-военному, потом наклонился ко мне и тихо сказал:
— Береги её, Александр. Второй раз судьба такие подарки редко даёт.
Он уехал быстро. Дела.
А Петрович остался.
Так и началась наша странная дружба. Сначала осторожная, с прищуром, с недосказанностью. Потом настоящая. Он оказался человеком тяжёлым, закрытым, но если уж принимал кого-то в свой круг, то держал крепче крови.
К вечеру первого дня, когда солнце уже садилось и зал погружался в золотистую, пьяную, счастливую усталость, двери открылись.
Вошли четверо мужчин.
Горцы. Стройные, тёмные, сдержанные. В руках большие свёртки. Двух я узнал сразу: Мага и Тимур, братья Ольги.
Зал стих.
Ольга побледнела.
Я почувствовал, как Петрович где-то сбоку напрягся, хотя внешне даже не повернул головы.
Тимур выступил вперёд. Поздравил нас от имени отца, передал подарки, сказал правильные слова о семье, счастье, долге, уважении. Говорил красиво, спокойно. Все слушали.
Потом он подошёл ко мне и негромко попросил:
— Александр, можно пару слов?
Мы отошли.
Он держал небольшой кейс.
— Ещё раз поздравляю вас с Ольгой. Если бы не отец, не отпустили бы мы такую девушку от себя. Но отец сказал — это закон. Здесь двести пятьдесят тысяч долларов. Отец велел передать тебе для открытия бизнеса. Мы слышали, ты хочешь заниматься делом. Хотим поучаствовать.
Я посмотрел на кейс, потом на Тимура.
И вдруг вспомнил кабинет Сергеева, его спокойный голос: «Не будь слепым».
— Тимур, без обид, — сказал я тихо. — Нет.
Он чуть сузил глаза.
— Нет?
— Нет. Вы сейчас здесь как родственники моей жены. Я это уважаю. Но друзьями мы не будем. И совместных дел у нас не будет. Никогда. Ты меня услышал?
Несколько секунд он молчал.
— Значит, ты отталкиваешь нашу руку?
— Я не беру чужую руку, если не знаю, что в ней спрятано.
Лицо его окаменело.
— На всё воля Аллаха, — произнёс он холодно. — Мага, пошли. Нам здесь не рады.
Мага посмотрел на Ольгу.
Недобро.
Так смотрят не на сестру. Так смотрят на вещь, которая ушла из дома без разрешения.
И они ушли.
Свадьба продолжалась, но где-то глубоко внутри у меня поселилась тонкая холодная заноза.
Потом годы понеслись на крыльях.
Счастливые годы.
Да, именно счастливые.
Мы с Ольгой любили друг друга так, будто каждый день был подарен взаймы. Не могли надышаться друг другом. Даже обычные вечера казались праздником: чай на кухне, её учебники, мои конспекты, мама с вязанием, отец с газетой, разговоры о будущем ребёнке.
В конце апреля девяносто шестого родилась Настенька.
Когда я забирал их из роддома, на улице светило такое молодое, весеннее солнце, что даже Москва казалась умытой. Ольга вышла бледная, уставшая, прекрасная. А на руках у неё был маленький свёрток.
Моя дочь.
Я взял её осторожно, боясь сломать.
Она открыла глаза.
Голубые.
Такие же, как у Ольги.
Я смотрел в эти крошечные голубые глазки и целовал её лоб, щёки, пальчики. Не мог остановиться. Петрович, который приехал с нами, стоял рядом и делал вид, что ему просто пыль в глаз попала.
Жека