Мне мало вернуть деньги. Мне нужно, чтобы все в Таормине уяснили одну простую мысль: время, когда можно было идти поперёк воли барона, тем более красть у него, а потом как ни в чём не бывало заседать в Консилио, закончилось.
Объяснить это надо понятно и наглядно. Лучше всего так, чтобы второго урока никому уже не понадобилось.
Убить Ферранте можно. Четвёрка брави его не спасёт. Подослать людей, устроить нападение на дороге — вариантов хватало.
Но слишком грубое решение пахло слабостью.
Если каждого неудобного купца станет внезапно находить смерть, даже последний городской дурак догадается, откуда ветер дует. Тем более что всегда что-нибудь может пойти не по плану. Даже тот жалкий слизень Маттео успел полоснуть Пьетро по руке, прежде чем любезно согласился подскользнуться на обрыве.
Мне не нужны такие сплетни. И уж тем более — жалобы в Мессину.
Мне нужно, чтобы одни говорили:
«Пиньятелли сам виноват».
Другие крестились и шептали, что Господь покарал грешника.
И чтобы все, от жалкого крестьянина до лучших людей города, прежде чем попытаться украсть у меня хотя бы один тари, вспоминали судьбу мессира Ферранте и решали, что честность — прекрасная христианская добродетель.
Сегодня вечером решать судьбу Пиньятелли я ещё не собирался. Для него рано или поздно найдётся что-нибудь подходящее.
Главное — не торопиться.
Хотя и затягивать с карой тоже не след.
До «Пьяной монашки» оставалось всего ничего — свернуть за угол, миновать лавку красильщика и спуститься по улице ещё шагов пятьдесят. Мы с Маццо оделись нарочно неприметно: старые дублеты, простые шерстяные плащи, никаких цветов дома, серебряных застёжек и прочего, что могло выдать людей из замка. Пьетро же щеголял чуть наряднее — ему скрываться нужды не было, все знали что таверна у него на откупе.
После недавнего дождя между камнями ещё стояла вода. Мы как раз проходили мимо узкого переулка, когда в большой тёмной луже у стены что-то мелькнуло. Я остановился. В отражении была женщина в красном. Она стояла на коленях перед прислонившемся спиной к стене мужчиной, и ее голова ритмично двигалась взад-вперед. Однако тот не выглядел счастливым. Руки безвольно висели вдоль тела, голова запрокинута, глаза закатились. Кажется, женщина его даже поддерживала, чтобы он не упал.
Я поднял глаза. Переулок был пуст. Снова посмотрел вниз. Женщина всё ещё была там. Я даже различал её лицо. И сперму, стекающую по ее губам и подбородку.
— Пьетро.
— Синьор?
Я указал на лужу.
— Что ты там видишь?
Он послушно посмотрел.
— Воду.
— И всё?
Пьетро нахмурился.
— Ну... стену... свет из окна.
Маццо тоже заглянул через его плечо.
— А что там должно быть?
В отражении женщина выпустила из рта вялый член, облизала красным языком алые, заляпанные белым губы, и медленно повернула голову. Прямо ко мне. Не к Пьетро. Не к Маццо. Ко мне. Я почувствовал покалывание где-то под рёбрами, словно воздух вокруг внезапно стал гуще.
— Там женщина, — сказал я.
Оба снова посмотрели. Маццо пожал плечами.
— Нету там никакой женщины, синьор.
— В отражении.
Пьетро уставился в лужу почти сердито, будто хотел силой заставить себя увидеть то, что видел я.
— Не вижу.
А потом оба одновременно отвели взгляд от переулка. Слишком быстро.
— Пойдем туда.
Никто не двинулся. Я удивленно и рассерженно посмотрел на них.
— Я вам приказываю: идем туда.
Маццо переступил с ноги на ногу.
— Может, не стоит, синьор.
— Почему?
Он открыл рот. Закрыл. Пьетро тоже выглядел недовольным самим собой.
— Не знаю синьор. Просто... нечего там делать.
Я взял щепоть соли, растёр между пальцами и провёл ими по векам.
— Vide Vera.
Мир дрогнул. Не исчез — именно дрогнул, словно сразу несколько картинок попытались занять одно и то же место. В переулке снова появилась женщина. Только
Неугомонное купе. Часть 4. Вечер. (с эпилогом)