близкой победы. Щиты Убежища даже не были задействованы в полную силу. Физических потерь не было. Но моральный урон был колоссальным.
Эмма провела трое суток в глубокой пси-коме. Нервное источение, кровоизлияние в мозг, вызванное перегрузкой, и шок от того, что она совершила, ввергли её тело и разум в защитное забытьё. Аэрон не отходил от её койки в медсекторе. Его собственные щупальца снова были повреждены - на этот раз от фокусировки их объединённой энергии, - но он игнорировал боль и рекомендации медиков. Он просто сидел, держа её безвольную руку в своей, и смотрел на её бледное, спокойное лицо, искажённое лишь лёгкой гримасой внутренней боли.
Вейла, совмещая обязанности учёного и, что удивительно, сострадающего существа, проводила мониторинг её состояния. «Её мозговая активность необычайно высока, - сообщала она Аэрону. - Она не в коме в медицинском смысле. Она... переваривает. Её психика пытается ассимилировать опыт. То, что она сделала, было не просто применением силы. Это был акт глубокого, насильственного соприкосновения с чужеродной системой на фундаментальном уровне. Она не просто послала импульс. Она на миг стала зеркалом для всей их извращённой «Архитектуры». Это... должно было быть невыносимо.»
«Она спасла всех нас, » - глухо сказал Аэрон, не отрывая взгляда от Эммы.
«Да, - согласилась Вейла. - И заплатила за это кусочком своей души. Или, возможно, приобрела новый, который ей теперь предстоит осмыслить.»
На четвёртый день Эмма открыла глаза. Они были пустыми, лишёнными привычного огня. Она молчала. Не отвечала на вопросы. Её дар, обычно ощущаемый как тёплое, живое присутствие, теперь был сжат в тугой, болезненный узел где-то глубоко внутри. Она отшатнулась от прикосновения Аэрона - не со страхом, а с чем-то вроде стыда. Её первый сознательный взгляд был направлен на её собственные руки, как будто она ожидала увидеть на них кровь или сажу.
Психиатры Убежища, специалисты по работе с травмированными в бою солдатами и аномалиями, взялись за неё. Сессии были тяжёлыми. Эмма могла часами молчать, а затем разразиться беззвучными рыданиями, описывая не образы, а ощущения: как её сознание растянулось на километры, как она чувствовала холодную, механическую пустоту кораблей, и как в ответ на её «зеркало» из этой пустоты донесся не крик, а... тихий, коллективный вздох отчаяния. Не боли, а осознания собственного уродства.
«Я не хотела причинять им боль, - повторяла она снова и снова. - Я хотела показать им, что есть другой путь. Но то, что я показала... оно их сломало. Пусть даже на время. Я использовала красоту как дубину.»
Аэрон был её единственным якорем в этом шторме. Он не пытался утешать её пустыми словами. Он просто был рядом. Говорил с ней о простых вещах: о новых биолюминесцентных гибридах в саду, о глупом анекдоте, который услышал от техника, о вкусе слишком сладкого фрукта, который ему принесли. Он заново учил её принимать прикосновения, начиная с самых невинных - передача чашки, прикосновение к руке. По ночам, когда её мучили кошмары, он не будил её резко, а мягко вплетался в её сон через их ослабленное, но всё ещё существующее Плетение, направляя кошмар в сторону и заменяя его ощущением безопасности, тепла их кровати, звуком своего дыхания.
Их физическая близость вернулась не скоро. И когда вернулась, это было не страстью, а необходимостью. Как голодный ищет пищу не для удовольствия, а для выживания. Эмма искала в его объятиях подтверждения, что она всё ещё человек, всё ещё способна чувствовать что-то, кроме леденящего отчуждения. Аэрон отдавался ей полностью, позволяя ей вести, быть активной, исследовать его тело как территорию, ещё не испорченную её действиями. Он был
Свидание с графиней