деньги... деньги нам всё ещё нужны. На юриста, если дойдёт до комиссии. На перевод в другую школу, если придётся. На то, чтобы просто жить дальше и не сдохнуть от долгов. Ты будешь снимать. Но теперь по-другому.
Он протянул руку. Провёл пальцами по её груди, задел уже чувствительный сосок, сжал чуть сильнее, чем нужно — до лёгкой боли. Потом ниже — по животу, где ещё блестели белёсые следы. Собрал свою сперму двумя пальцами и медленно, почти тщательно втёр ей в кожу вокруг пупка, будто ставил метку. Карина тихо выдохнула от прикосновения.
— Будешь снимать дальше. Но сначала — для меня. Я хочу смотреть. Хочу видеть, как ты трогаешь себя и думаешь обо мне. Как стонешь моё имя, даже если камера этого не запишет. Как твоя киска хлюпает под твоими пальцами, а ты представляешь, что это я. Потом уже можешь отдавать им. Но сначала — мне. Поняла?
Карина смотрела на него. Внутри всё сжалось — от ужаса, от возбуждения, от странного, почти благоговейного принятия и от жалости к ним обоим. Она понимала, что соглашается на что-то очень тёмное. Что теперь между ними больше не будет «мамы» и «сына» в прежнем смысле. Останется только это: тело, вина, потребность и этот тяжёлый договор, в котором оба уже сломаны.
— Поняла, — сказала она тихо. — Я буду. Для тебя сначала.
Он кивнул. Потом наклонился и поцеловал её — уже мягче. Почти нежно. Губы были тёплые, чуть солоноватые от пота. Но рука между ног снова нашла её киску — всё ещё скользкую, горячую, раскрытую после него, с набухшими, чувствительными губами — и два пальца медленно вошли внутрь. Карина тихо выдохнула ему в рот. Стенки ещё дрожали после оргазма, принимая пальцы слишком остро.
— Ещё раз, — прошептал он. — Пока я не усну. Хочу кончить в тебя ещё раз. Чтобы утром, когда пойду в эту школу, внутри тебя всё ещё было моё. Чтобы ты ходила и чувствовала. Чтобы каждый шаг напоминал.
Карина раздвинула ноги шире. Обхватила его за шею. Притянула ближе. Внутри уже не осталось места для отказа. Только тяжёлое, горькое понимание: она готова стать для него чем угодно — даже этим, — лишь бы он не ушёл окончательно.
И больше не говорила «нет».
Они трахались до глубокой ночи. Сначала медленно. Он двигался глубоко, почти лениво, глядя ей прямо в глаза, иногда полностью останавливаясь, чтобы она чувствовала, как внутри пульсирует, как предыдущая сперма делает всё скользким, тёплым, особенно чувствительным. Карина тихо, хрипло стонала и думала: «Он использует моё тело, чтобы не сойти с ума. А я позволяю. Потому что только так он ещё может быть рядом. Потому что это единственный способ, которым я ещё могу его удержать и хоть немного загладить вину». Потом ритм становился жёстче. Он переворачивал её, ставил на колени, вжимал лицом в подушку, держал за бёдра так сильно, что пальцы оставляли следы. Киска хлюпала громко и мокро — обильные выделения текли по бёдрам, смешиваясь с его. Иногда было больно: глубоко, тупо, когда он входил до самого конца после паузы. Но боль сразу переходила в тяжёлое, тянущее удовольствие, от которого ноги дрожали. Когда он кончил во второй раз — снова глубоко, с низким, почти болезненным стоном в её волосы, — она ясно почувствовала, как горячая густая сперма заполняет её, смешивается с предыдущей, переполняет и начинает медленно вытекать. Он не вышел сразу. Лежал сверху, тяжело дыша, и только потом медленно выскользнул. Она лежала на спине, ноги слегка разведены, и чувствовала, как всё вытекает
Старые Крепости Семи Ветров