тёплой липкой струйкой между распухших, чувствительных губ.
Потом он просто лёг рядом. Обхватил рукой её грудь, прижал ладонь к сердцу и молчал. Карина слушала его дыхание и думала, что впервые за очень долгое время ей не одиноко. Страшно — да. Стыдно — да. Жалко обоих — да. Но не одиноко.
А утром, когда он уходил в школу, Карина стояла у двери в тонком халате, наскоро наброшенном на голое тело. На губах ещё чувствовался вкус его кожи и спермы. Между ног тянуло сладкой, тяжёлой болью — приятной и стыдной одновременно. Половые губы были припухшие, каждый шаг отдавался внутри. Она смотрела ему вслед, пока он не скрылся за поворотом лестницы, и думала только одно:
Вечером он снова придёт.
И снова скажет «сними».
И она снимет.
Всю дорогу до школы Артём шёл молча. В голове стоял гул. В классе уже с первой перемены началось привычное: взгляды, тихие смешки за спиной, кто-то нарочно громко произнёс её имя. Он сидел прямо, смотрел в тетрадь и не поднимал глаз. Единственное, что держало — мысль о том, что дома она будет ждать. Что можно будет прийти, закрыть дверь и на несколько часов перестать быть «сыном той самой». Стать просто тем, кого она принимает без вопросов.
Карина весь день ходила по квартире с тяжёлым, липким чувством в груди. Она уже поняла, во что превратилась для него. Не мать. Не женщина, которую любят. Сексуальная отдушина. То, на чём он сбрасывает напряжение и злость после школы. И странным образом именно это давало ей слабую надежду, что он когда-нибудь сможет её простить. Или хотя бы перестанет уходить в свою комнату с таким лицом, будто внутри всё сгорело.
К его возвращению она приготовилась.
Надела тот самый красный кружевной бюстгальтер — тот, что он уже видел на видео и на ней в первую ночь. Чашечки чуть великоваты, кружево мягкое, почти прозрачное. К нему — чёрные тонкие чулки с широкой кружевной резинкой, которая мягко впивалась в бёдра. Больше ничего. Поверх — короткий шёлковый халатик, который едва доходил до середины бедра и распахивался при каждом движении. Волосы распустила. Губы слегка тронула блеском. Смотрела на себя в зеркало и думала: «Вот кем я теперь стала. Чтобы он мог приходить и выплёскивать на меня всё, что накопилось. Чтобы хоть так оставаться ему нужной».
Когда замок щёлкнул, она уже стояла в прихожей.
Артём вошёл, кинул рюкзак, поднял глаза — и остановился. Увидел красное кружево, чулки, распахнутый халатик. Лицо у него на секунду стало усталым и голодным одновременно.
Карина не стала ждать слов. Подошла, медленно опустилась перед ним на колени прямо на коврик у двери. Пальцы слегка дрожали, когда она расстёгивала его брюки. Достала уже твёрдый, горячий член. Сначала просто прижалась к нему щекой, закрыла глаза, вдыхая запах его кожи после долгого дня. Потом провела нижней губой снизу вверх, оставляя влажный след. И только после этого взяла в рот.
Медленно. Глубоко. Губы сомкнулись плотно, язык лег снизу и двигался с нажимом. Она не торопилась. Давала себе время привыкнуть к тяжести, к вкусу, к тому, что делает это добровольно — как плату, как способ сказать «прости», не произнося этого слова. Слюна быстро собралась, потекла по подбородку, капнула на кружево бюстгальтера. Карина подняла глаза и смотрела на него снизу вверх, пока двигала головой. Взгляд был влажный, почти покорный. Она думала: «Пусть использует. Пусть сбрасывает. Лишь бы не уходил».
Артём зарылся пальцами ей в волосы. Не давил сильно — просто держал. Дыхание у него стало тяжёлым. Он смотрел вниз на мать, стоящую на коленях в красном
Каждую пятницу в 6 утра...