этом движении было столько откровенного, животного призыва, что Андрей на секунду забыл, как дышать. Он вошёл в неё сзади — медленно, давая ощутить каждую секунду проникновения, и Марина застонала, уткнувшись лицом в подушку. Он наращивал темп постепенно, двигаясь глубоко и размеренно, и с каждым толчком чувствовал, как её тело отзывается, сжимается вокруг него. В этой позе она казалась ему одновременно знакомой и совершенно новой — может быть, потому что сегодня он по-другому осознавал её желание, её свободу.
— Скажи, что ты моя, — прошептал он, наклоняясь к её уху и не сбавляя ритма.
— Твоя, — выдохнула она, подаваясь назад. — Всегда была твоя. Что бы я ни видела, что бы ни представляла... это всё только с тобой. Ты — мой мужчина. Единственный.
Её слова стали последней каплей. Оргазм накрыл Андрея лавиной — горячей, слепящей, вырывающей из груди глухой стон. Он излился глубоко в неё и рухнул на постель, утягивая жену за собой. Несколько минут они просто лежали, сплетясь телами, слушая, как успокаивается дыхание друг друга. Марина гладила его по груди, вырисовывая пальцем бессмысленные узоры, и молчала. В этой тишине не было неловкости — только сытое, глубокое удовлетворение и странное, новое чувство единения, родившееся из общего секрета.
Когда Марина уснула, прижавшись к его плечу, Андрей ещё долго смотрел в темноту. Первое ощущение близости постепенно сменилось знакомым беспокойством, которое он уже не мог игнорировать. Он прокручивал в голове каждое её слово, каждый вздох — и верил им. Но где-то на краю сознания всё равно маячили те образы из чужого окна. И когда сон наконец сморил его, ему приснилось, что он стоит перед большим зеркалом в незнакомой комнате. Отражение показывало не его — мускулистое, поджарое тело с чужой, тяжёлой плотью между ног. Он смотрел и не узнавал себя. И самое страшное — не мог понять, хочет ли он, чтобы это отражение стало реальностью, или нет.
Воскресенье прошло почти обычно. Они гуляли в парке, обедали в небольшом ресторане, который нашла Марина, и старались не возвращаться к разговору о соседях. Почти. Но вечером, когда напротив снова зажглись окна, Марина без слов потянулась за биноклем. Андрей сделал вид, что занят книгой, но не прочитал ни строчки, потому что все его внимание было приковано к тому, как она сидит на подоконнике, прижимая окуляры к глазам, и как её дыхание то учащается, то замирает.
В воскресенье в окне напротив ничего необычного не происходило. Женщина в домашнем белье спокойно ходила по квартире, а высокий мужчина лежал на диване, уткнувшись в телефон. Обычная, почти скучная сцена. Но Марина всё равно продолжала смотреть.
А потом началась новая неделя, и привычная жизнь снова попыталась вернуться на свои места.
Понедельник.
В понедельник вечером они неожиданно оба оказались дома раньше привычного времени. У Андрея отменилось совещание, у Марины было мало клиенток — то ли сезонное затишье, то ли просто удачное стечение обстоятельств. Она пришла первой, успела разобрать покупки и поставить ужин разогреваться. Когда Андрей открыл дверь, его встретили запах запечённой курицы с травами и тихий джаз из старого плейлиста. Марина включала его обычно только тогда, когда хотела создать дома особенную атмосферу.
— У тебя прямо концерт по заявкам, — заметил он, вешая пальто.
— Захотелось уюта, — отозвалась она из кухни. — Вся эта неделя... она была странной. Хочется чего-то нормального. Ужина, разговора.
Они поужинали почти в тишине, перекидываясь общими фразами о прошедшем дне. Марина рассказала про невесту, которая закатила истерику из-за того, что кружево на подоле оказалось на полтона темнее, чем на лифе. Андрей
еще не знал тогда что станем мы друзьями