что тоже... — он замялся, но выдавил: — Тоже хочу увидеть эту запись. Увидеть нас с той стороны. Как мы выглядели.
Марина посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. В её глазах больше не было ужаса. Только любопытство. И голод.
Андрей подошёл к окну и задёрнул плотные шторы — те самые, что висели без дела с самого переезда. Марина не возражала. Она сидела, докуривая, и смотрела на тлеющий огонёк.
— И что теперь? — спросила она. — Будем делать вид, что ничего не было? Или... поиграем дальше?
— Блядь. Не знаю, — честно ответил он. — Но если завтра вечером ты снова достанешь бинокль, я не удивлюсь.
— Я тоже. — Она раздавила окурок в блюдце. — Это как наркотик, Андрей. Ты же понимаешь. Даже сейчас, когда знаю, что они нас записывают, я всё равно хочу смотреть. Хочу знать, что они делают. Хочу, чтобы они знали, что я смотрю. Это какая-то извращённая игра, в которой стыд — часть кайфа.
— Мы в ней уже по уши. Обратного хода нет. — Он сел рядом, взял её холодную ладонь. — Остаётся только решить, играем мы по их правилам или устанавливаем свои.
— А есть разница?
— Пока не знаю. Но, может, завтра ночью мы не будем прятаться. Может, наоборот — включим свет, откроем шторы и покажем им, что тоже умеем играть.
Марина подняла на него глаза, в которых заплясали чёртики.
— Ты серьёзно?
— А почему нет? Они хотят зрелищ — мы им устроим. Главное, чтобы без монтажа и дублей. Живой эфир бля. Пускай эти гниды обосрутся.
Она засмеялась, на этот раз почти искренне, и прижалась к его плечу. Так они и сидели в темноте, уже не жертвы и не соглядатаи, а два заговорщика, готовых к новой, ещё более опасной игре. Где-то там, в доме напротив, телескоп всё так же смотрел в их сторону, камера записывала темноту за шторами. Но завтра, возможно, всё изменится. Потому что игра перешла на новый уровень, и теперь они сами решали, когда нажать «запись».
Необычный подход