Он поймал её взгляд, и на секунду между ними проскочило то самое, живое, что не имело отношения к окнам напротив.
Но вечером, едва закат потянул за собой сумерки, всё вернулось. Без слов, без команды. Марина вымыла чашки после чая, вытерла руки полотенцем и как-то обречённо, по-кошачьи, шагнула к подоконнику. Андрей уже сидел на диване, вертя в пальцах бинокль. Он налил им по бокалу красного — «Каберне» из супермаркета, терпкое, с горчинкой, — и подвинулся, освобождая ей место.
Свет напротив зажёгся ровно в девять, словно по таймеру. Та же троица: женщина с татуировкой на плече и оба мужика. Сегодня они опять сидели на диване, одетые по-домашнему — на высоком растянутая футболка, на стройном пижамные штаны, женщина в своём шелковом халате, который то и дело распахивался на груди. Они болтали, смеялись, пили что-то из бокалов.
— Опять разговорный жанр, — констатировала Марина, наводя резкость. — Может, у них либидо сдохло?
— Или мы пропустили всё самое интересное, пока лампу выбирали, — хмыкнул Андрей и отхлебнул вина.
— Не, они теперь через день голые. Режим экономии страсти. — Марина хихикнула, но смех вышел нервным. Андрей заметил, как она прикусила губу, фокусируясь. Её пальцы, сжимавшие бинокль, побелели на костяшках.
— Ты чего? — спросил он.
— Да так... показалось. Слушай, ты не замечал у них в окне... на подоконнике... какую-то хуету? То ли вазу, то ли... не пойму. — Она отняла бинокль от глаз, проморгалась. — Посмотри-ка, в правом углу. Там стояло растение раньше, а теперь что-то чёрное, здоровое.
Андрей принял бинокль, подкрутил фокус. И замер. Растение действительно исчезло. Вместо него на подоконнике возвышался телескоп. Не игрушечная подделка из сувенирного магазина, а матёрый, явно дорогой астрономический агрегат на тяжёлой треноге — такие он видел только в планетарии. Чёрный тубус, на окуляре какая-то примочка с проводом.
— ЕБ ТВОЮ МАТЬ... — выдохнул Андрей.
— Что? Что там?
Он не ответил, потому что увидел, куда направлена труба. Не в небо. Не в звёзды. А ровнёхонько в их окно. Под таким углом, который не оставлял сомнений: они — мишень.
— Андрей! — голос Марины сорвался. — Да что там, блядь?!
— Телескоп, — он опустил бинокль и посмотрел на неё дикими глазами. — На нас направлен. С камерой, кажется.
Марина выхватила бинокль обратно, поднесла к лицу. Плечи её окаменели. Андрей видел, как дрогнул окуляр — у неё тряслись руки. Она смотрела не меньше минуты, молча, лишь дыхание стало частым, с присвистом. Потом медленно, будто во сне, опустила бинокль на колени и повернулась к нему. Губы побелели, зрачки расширились, в глазах плескалась жуткая смесь из ужаса и — он готов был поклясться — острого, стыдного возбуждения.
— Там камера, Андрей. На окуляре, с проводом. Они нас снимают. — Её голос был сухим, ломким. — Эти ебаные суки нас снимают, пока мы тут...
Она не договорила, но он понял: пока мы тут трахались, пока ты мастурбировала, пока мы, как два подростка, вжимались в стекло и глотали их ебаный спектакль.
Андрей забрал бинокль, снова навёл. Телескоп никуда не делся. Тубус смотрел прямо в душу. Камера, маленький чёрный прямоугольник, крепилась к окуляру хомутом, от неё вниз убегал тонкий кабель. С такого расстояния не разобрать, мигает ли там красная лампочка записи, но в том, что запись идёт, Андрей не сомневался. Пиздец. Полный, окончательный пиздец.
Он бросил бинокль на диван, словно тот обжёг пальцы.
— Блядь, — выдохнул. — Давно он там?
— Откуда я знаю? Может, с самого начала, может, неделю... Я, дура, смотрела только на хуи и сиськи, а не на
Татьяна. 3-ая часть. Первые дни.