трогал её. Просто стоял близко — достаточно близко, чтобы она чувствовала тепло его тела через одежду и запах кожи, чуть горьковатый, чистый. Он держал зонт так, чтобы капли не падали ей на плечи, и молчал. Эта близость без прикосновений оказалась тяжелее любого разговора. Марина смотрела на мокрый асфальт и думала быстро, рвано, почти зло. «Если сейчас развернусь и уйду — вернусь домой, лягу рядом с ним, и снова буду лежать в этой пустоте, притворяясь, что ещё могу ждать. А если останусь...» Она не додумала фразу. Просто почувствовала, как внутри что-то тонко и окончательно треснуло — не желание даже, а усталость держать себя в руках. Усталость быть правильной рядом с человеком, который уже давно не смотрит.
Она сама повернулась и поцеловала его. Жёстко, почти зло, будто мстя кому-то отсутствующему. Губы у него были сухие и тёплые. Она прижалась сильнее, чем собиралась, почувствовала, как его язык отвечает медленно, уверенно, без жадности, и от этой сдержанности у неё внутри всё сжалось ещё сильнее. Он не отстранился. Только чуть наклонил голову, принимая поцелуй, и положил ладонь ей на затылок — уверенно, но без силы, будто уже знал, что она не отступит. Пальцы слегка сжали волосы у основания, и Марина тихо выдохнула ему в рот.
Он не предложил сразу ехать к нему. Сначала спокойно спросил, есть ли у неё время, и только когда она кивнула, коротко сказал: «Тогда поедем». Вызвал такси сам, сел рядом на заднее сиденье, не касаясь её, только иногда бросал короткий взгляд. Всю дорогу говорил тихо, почти буднично — про то, что дождь затянется до вечера, про то, что в такие дни особенно важно не возвращаться сразу в привычное. Марина сидела прямо, чувствуя, как между бёдер всё ещё влажно, и думала, что Андрей сейчас, наверное, ещё на работе. Потом, уже дома, она скажет, что сеанс затянулся, что психолог предложил дополнительное время, что на улице был сильный дождь и пришлось ждать. Андрей не станет спрашивать подробностей. Он давно перестал.
В его квартире — небольшой, чистой, с большими окнами и минимумом вещей — он закрыл дверь тихо. Марина стояла в тёмно-сером платье с запахом, которое облегало грудь и бёдра, и в тонких чёрных чулках. Под платьем — только кружевные трусы. Он подошёл сзади, провёл ладонями по её талии вверх, к груди, но не сжал, а только ощупал форму через ткань. Потом медленно развязал пояс платья, спустил его с плеч и дал упасть на пол. Осталась в чулках и трусах. Он опустился перед ней на колени, взял её за щиколотку и снял сначала один туфель, потом второй. Её ноги были красивые — длинные, с высоким подъёмом, пальцы ровные, аккуратные, с нежно-розовыми ногтями. Кожа на ступнях гладкая, чуть прохладная от улицы. Он поднял её правую стопу, провёл губами по своду, потом медленно обвёл языком каждый палец, втягивая их в рот один за другим. Марина стояла, держась за его плечо, и чувствовала, как от этих медленных, влажных прикосновений к пальцам ног вниз живота стекает горячая, стыдная волна. Он лизал межпальцевые промежутки, слегка прикусывал подушечки, и она тихо застонала — неожиданно для себя.
Только после этого он поднялся и снял с неё трусы. Сначала только рот. Он опустился между её ног, развёл бёдра ладонями и долго, очень внимательно лизал. Язык скользил по внутренней стороне бёдер, поднимался выше, раздвигал уже влажные складки, обводил клитор медленными кругами, потом всасывал его так точно и глубоко, что у Марины поджимались пальцы на ногах и дыхание срывалось
Последний звонок