— Руками в сиденье упрись. Спину прогни. Жопу повыше.
Рита упёрлась ладонями в подушку пассажирского сиденья, выгнула спину дугой, подняла попку. Теперь она стояла на коленях, ладонями в сиденье, лицом к мокрому стеклу, и попка её была высоко, выставлена к нему, и между ягодиц — тонкая чёрная лента, и ниже — треугольник трусиков, мокрых, прилипших, и через кружево — её выбритый лобок, и щель, которая уже блестела.
Пётр не отпускал руль. Только скосил глаза — попка была у него под руками, впритык, и он видел её, и она знала, что он видит. Его левая рука — та, что до этого лежала на рычаге — скользнула с рычага ей на бедро. На попу. Ладонь легла ей на ягодицу — голую, плотную, с тонкой лентой стринга в ложбинке. Он сжал — сильно, по-хозяйски, как мнут тесто. Провёл пальцами — от бедра вниз, по ложбинке, к самому входу. Рита дёрнулась.
— Тихо, — сказал он. — Сиди. Не дёргайся.
Его рука пошла дальше. Вниз. Между ног. Он просунул пальцы под ленту — ту, что между ягодиц, — и повёл её вперёд, к лобку. Пальцы — грубые, большие, с мозолями от руля — легли ей на выбритую кожу, и Рита вскрикнула — коротко, рвано, не от боли даже, а от того, что его рука была везде, что он лез ей в трусы, что он трогал её — как осматривают товар. Без спроса. Без слов. Просто — трогал.
— Тихо, — сказал он снова, и его голос стал ровнее, глуше. — Карман двери открой. Достань, что там лежит.
Карман двери был прямо перед её лицом — в нижней части обшивки. Рита скосила глаза. Потянулась одной рукой — другой пришлось упереться в сиденье, чтобы не упасть лицом в стекло. Открыла карман. Внутри — барахло: бумаги, сигареты, зажигалка, фонарик. И — шарик. Чёрный, резиновый, на кожаных ремешках. Кляп. Рита увидела его — и замерла. Шарик был не новый. Потёртый, с царапинами, и на ремешках — пятна, засохшие, белёсые. От чужих ртов. От чужих слюней. Рита поняла это мгновенно — и её замутило. От брезгливости — резкой, кислой, от которой свело живот.
— Бери, — сказал он. — В рот. Шарик за зубы. Ремешок на затылке завяжи. Давай. Я жду.
Рита стояла на коленях, ладонями в сиденье, попкой к нему, с его рукой в своих трусах, с его пальцами на своей щели, и смотрела на кляп. И в ней — всё смешалось. Утренний жар, который дед на «Ниве» разжёг, и который не загасил ливень. Желание, от которого она ехала к Олегу — с выбритой пиздёнкой и мокрыми стрингами. Страх — тихий, тёмный, который не ушёл, а просто притаился где-то под рёбрами. И — брезгливость. К кляпу, к его чужим слюням, к тому, что он хочет засунуть ей в рот то, что было во рту у других баб.
И — возбуждение. Тупое, тёмное, от которого у неё поджались пальцы на ногах. От того, что он решает. Что он не спрашивает. Что он — командует, а она — подчиняется. И что от этого подчинения ей становится так мокро, что его пальцы — те, что между её ног — ходят уже свободно, скользко, и она чувствует, как её собственная слизь стекает ему на ладонь.
— Давай, — сказал он, и чуть сжал — пальцы его нашли ей клитор, надавили, и Рита охнула, и бёдра её дёрнулись. — Не тяни. Ремешок — на затылок. И ноги — шире. Чтоб я видел.
Алина тоже хочет