страницы в историю. Бьянка, которая писала свою хронику, неровную, кривую, с ошибками, но — свою. И в этом «свою» — всё.
Клара спала рядом. Не на соломе. На кровати. В комнате, которая была — её, и стала — нашей. Шёлковые простыни, старые, но шёлковые. Подушка, пуховая, которую повар нашла на рынке. Одеяло, шерстяное, тёплое. И Клара, которая спала, и волосы её, каштановые, длинные, лежали на подушке, как веер, и лицо её было молодым, без стали, без трещин, без огня. Просто — лицо. Девушки, которой двадцать лет. Которая устала. Которая спала. Которая — жила.
Я смотрел на неё. Долго. Не двигаясь. Не дыша. Как смотрят на то, что любят, и боятся, что исчезнет, если моргнуть. Она не исчезнет. Она — Клара. Сталь. Огонь. Жизнь. Она не исчезнет.
Но я моргнул. И она — осталась. И я — остался. И пергамент — остался. И перо — осталось. И чернила — остались. И я взял перо, и обмакнул, и начал писать. Последнюю страницу.
Она пришла ко мне утром. Не с вестью. Не с планом. Не со сталью. Она пришла — как женщина. Босая, в рубахе, с распущенными волосами, с глазами, которые были — зелёными, тёмными, и в которых не было стали. Было — другое. Тёплое. Тихое. Как вода на дне колодца, в которой — не вода, а свет.
— Лука, — сказала она.
— Да.
— Последняя страница.
— Да.
— Что напишешь?
— Не знаю. Может быть — всё. Может быть — одно слово.
— Какое?
— Не знаю. Может быть — «живы». Может быть — «вместе». Может быть — «пишу». — Я помолчал. — Может быть — «люблю».
— Люблю, — повторила она. Слово, которое не говорила. Никогда. За шестьдесят дней. Ни разу. Не потому что не чувствовала. Потому что слово — мало. Потому что слово — недостаточно. Потому что слово — не вмещает. — Люблю, — повторила она. И — заплакала.
Клара. Дочь Медичи. Сталь. Огонь. Заплакала. Не от боли. Не от страха. От полноты. От того, что слово, которое она не говорила, потому что было мало, наконец — сказано, и в этом сказанном — облегчение, как у человека, который нёс тяжёлый камень и наконец положил. Не потому что устал. Потому что — дошёл.
— Не плачь, — сказал я.
— Плачу. — Она не вытирала. Слёзы текли, по щекам, по подбородку, на рубаху. — Плачу, потому что могу. Потому что — жива. Потому что — «люблю» — это слёзы, и слёзы — это жизнь. Мёртвые не плачут.
— Мёртвые не плачут, — повторил я.
— А мы — плачем. И любим. И пишем. И живём. — Она подошла. Села. На колени, передо мной, как молящаяся, и лицо её, мокрое, бледное, было — лицом, которое я любил, и люблю, и буду любить, пока есть перо, и чернила, и пергамент. — Пиши, Лука. Последнюю страницу. О нас. О всех. О жизни. И — закончи. Не потому что хроника кончается. Потому что — начинаешь новую.
Я пишу. Последнюю страницу. И на ней — все:
Лючия. Дочь кожевенника. Девка. Шлюха. Женщина. Которая пришла в монастырь ночью, с бубоном на скуле, и сказала: «Дай мне убежище. Хотя бы на ночь. Я заплачу. Телом, если надо.» Которая лежала со мной на соломе, в подвале, среди свитков и вина, и стонала, и смеялась кашлем, и сказала: «Сегодня я была жива.» Которая умерла на соломе, с моим именем на губах, и которую я похоронил в общей яме, и обещал: писать. И я — пишу. И буду —
моя жена-рабыня