из канавы, где пал хозяин. Я купил кусок. Заплатил пять дукатов. Раньше — два сольди[3].
Хлебопёк — живой, но без напарника. Пёк лепёшки из муки пополам с отрубями и опилками. Жевать — как грызть доску. Но еда.
Третий прилавок — не продавец. Женщина. Молодая. Стояла, облокотившись на каменный парапет, и смотрела на пустую площадь. Платье — когда-то шёлковое, теперь — грязное, рваное. Лицо — красивое, тонкое, с той бледностью, которая бывает не от болезни, а от голода. Волосы — каштановые, собранные в косу, с выбившимися прядями. Она не продавала ничего. Не просила ничего. Просто — стояла.
— Мадонна, — сказал я. — Вам нужна помощь?
Она повернулась. Глаза — зелёные. Холодные. Как вода в глубоком колодце.
— Вы — монах? — спросила она.
— Да. Брат Лука.
— Брат Лука. — Она попробовала имя на вкус. Как вино. — Я — Клара. Дочь Франческо деи Медичи[4]. Была. Теперь — никто.
Медичи. Богатая семья. Одна из богатейших во Флоренции. И — вот она стоит, в рваном шёлке, на пустой площади, в городе трупов.
— Ваша семья?
— Мертвы. Все. Отец, мать, два брата. Слуги — все. Осталась я. В палаццо — четыре мертвеца и я. И крысы. — Она усмехнулась. — Крысы, кстати, тоже дохнут. Вы заметили? Даже крысы не выдерживают.
— Заметил.
— Идут слухи, — сказала она, наклоняясь ко мне, — что в Венеции — лекарство. Какой-то еврей-врач. Делает настой из трав и ртути. Говорят, лечит.
— Слухи.
— Да. Но что остаётся?
Я смотрел на неё. Она была — как Изабелла, и не как Изабелла. Такая же красивая, но — другая. Изабелла была из народа, из грязи, из пота. Клара была из камня, из мрамора, из холодных залов. Но сейчас, в чумном городе, разница между шёлком и холстом равнялась нулю. Обе — женщины. Обе — голодные. Обе — живые.
— Приходите в монастырь, — сказал я. — На холме. Есть еда. Немного, но есть. И крыша. И... люди.
— Какие люди?
— Я. Брат Михаэль — старый, добрый. Двое — Гвидо и Изабелла, беглецы. И женщина — Лючия. Она умирает.
— От чумы?
— Да.
Клара помолчала. Посмотрела на площадь. На мёртвую собаку у фонтана. На женщину, которая тащила тело мужа за ноги, — тяжело, медленно, волоча по булыжнику, как мешок муки. Ноги мужа скребли по камням, и звук был — скрип, скрип, скрип, как будто город стонал.
— Хорошо, — сказала Клара. — Приду. Но не сегодня. Завтра. Мне нужно... собраться.
— Что собирать? У вас...
— Есть кое-что. Золото. Дукаты. Много. Спрятаны в палаццо, в тайнике за камином. Я возьму. Мы сможем купить еду. Воду. Может быть — защиту. — Она посмотрела на меня. — Деньги — единственное, что осталось от моей семьи. Если они помогут — пусть помогут.
— Приходите завтра. Я буду ждать у ворот.
Она кивнула. Повернулась. Ушла — в переулок, в темноту, в город трупов. Я смотрел ей вслед и думал: вот ещё одна душа, которая цепляется за жизнь, как за край пропасти. Сколько их ещё? Сколько осталось?
Вернулся в монастырь. Раздал еду. Конина — жёсткая, с привкусом железа, но еда. Лепёшки — как камень, но размокли в вине и стали съедобными.
Вечером — снова подвал. Лючия была хуже. Кровоизлияние в правом глазу усилилось — белок стал чёрно-красным, как грозовое небо. Левый глаз — всё ещё чистый, всё ещё смотрящий. Бубон в паху лопнул — я обнаружил это, когда менял повязку. Гной. Запах. Солома под ней — мокрая, грязная, с пятнами.
Изабелла помогала. Молча, без брезгливости, с той спокойной деловитостью, которая
: Если хуй встает