сжатое. Глаза мокрые. Не от слёз. От чего то, чему нет названия. От того, что бывает, когда тело и душа сливаются, и нет границы, и нет греха, и нет Бога, только жизнь, яростная, голодная, отчаянная.
Изабелла повернулась ко мне. Поцеловала мягко, в уголок рта.
— Ты не монах, — сказала она.
— Я знаю.
— Ты не писарь.
— Нет.
— Ты мужчина. Просто мужчина. И этого достаточно.
Внизу, в подвале, Лючия слушала. Я знал. Она лежала в темноте, между жизнью и смертью, и слушала каждый стон, каждый шёпот, каждый вздох. И улыбалась. Одной стороной рта. Той, которая ещё могла улыбаться.
Записывай, Лука. Kyrie eleison. Господи, помилуй. Но не Бога моли, а жизнь. Жизнь, которая течёт сквозь пальцы, как вода, как вино, как семя. Записывай, как две женщины целовались над тобой, как их тела двигались, как их стоны звучали высоким и низким, как два колокола. Записывай, потому что это хроника. Не грех. Не порнография. Хроника того, как люди молятся плотью, когда Бог молчит.
Чума подступала. Но мы молились.
***
ГЛАВА IX
Anno Domini 1348, десятый день от начала хроники.
Ночью Лючия умерла.
Нет. Неправда. Она не умерла. Она ушла. Тихо, как свеча, которую задувают не щелчком, а дыханием, самым лёгким, самым последним. Я лежал рядом с ней, держал за руку, и почувствовал, как пальцы разжались. Как пульс замедлился, как стал реже, тише, как пауза между ударами растянулась, как поле, и на этом поле ничего не росло. И потом — тишина. Не та, что между словами, а та, что после последнего слова.
Левый глаз её был открыт. Чистый. Тёмный. Смотрящий. Я закрыл его ладонью и держал, пока не остыл.
Не плакал. Не молился. Не кричал. Лежал рядом с телом, которое ещё час назад было Лючией, а теперь стало вещью. Вещью, которая пахла лихорадкой, уксусом и чем то сладковатым, что был запах смерти, её настоящий запах, не тот, что в книгах, не тот, что в проповедях. Настоящий. Густой. Тяжёлый.
Утром я отнёс её к Михаэлю. Он выкопал яму. Маленькую, неглубокую, потому что земля была мёрзлой и каменистой. Мы положили её рядом с другими. Брат Томазо. Брат Джованни. Брат Бенедикт. Послушники. Девочка из камышей. И теперь Лючия. Дочь кожевенника. Девка. Шлюха. Женщина. Человек.
Михаэль прочитал «De profundis»[1]. Я не просил. Он не спрашивал. Просто прочитал. Голос его был ровным, как борозда на поле, и слова лились, как вода в сухую землю, и земля принимала их, как принимала тела.
Когда мы засыпали яму, я повернулся и ушёл. В скрипторий. Сел. Взял перо. И не мог писать. Перо висело над пергаментом, как палач над плахой, и капля чернил висела на кончике, и не падала, и не падала, и не падала.
Потом упала. Клякса. Черная, круглая, как бубон. И я начал.
Лючия умерла. Записывай, Лука. Записывай, как она пахла. Как двигалась. Как стонала. Как ела сыр. Как смеялась кашлем. Как сказала: «Сегодня я была жива». Записывай всё. Потому что ты обещал.
Днём все молчали. Гвидо чинил башмак. Изабелла мыла пол. Клара сидела у окна, смотрела на город. Виолетта месила тесто. Михаэль копал. Я писал. Шесть человек в монастыре, который был склепом, и каждый делал то, что мог, чтобы не сойти с ума.
К вечеру Виолетта поставила на стол лепёшки. Горячие, с запахом дыма и отрубей. Мы ели. Молча. Вино лилось, как кровь, красное, густое. Гвидо пил много. Изабелла смотрела на него. Клара смотрела на меня. Виолетта смотрела на всех.
— Сколько мы продержимся? — спросил Гвидо. Голос хриплый от вина.
Принципы