умер, малыш, три месяца, я держал его и молился. — Голос ровный, без дрожи. Отсушенный, как трава в августе. — Он не ответил. Ни разу. Ни на одну молитву. — Пауза. — Может, Он занят. Может, Его нет. Может, Он есть, но Ему всё равно. — Он посмотрел на меня. Глаза, большие, тёмные, с тем знанием, которое бывает у людей, видевших слишком много. — А ты?
— Я пишу, — ответил я. — Вместо молитвы.
— Помогает?
— Нет. Но слова остаются. Молитвы нет.
Он кивнул. Поднял камень. Пошёл к забору. И я знал, что мы договорились, не договорившись, поняли друг друга без объяснений. Два человека, которые перестали верить в Бога, но не перестали верить в камни, в заборы, в руки, которые носят и строят.
На второй день строительства Клара подошла ко мне. Молча. Взяла за руку. Повела в третий дом, в склад, где пахло мукой и орехами. Закрыла дверь. Прижалась спиной к стене. Посмотрела на меня.
— Лука.
— Да.
— Я боюсь.
Я смотрел на неё. Клара. Дочь Медичи. Женщина со стальным умом и гибким телом, которая лгала епископским офицерам, как дышала, которая знала тайные ходы и открывала замки шпилькой. Боялась.
— Чего?
— Всего. Чумы. Солдат. Завтра. Послезавтра. Гвидо, который чуть не умер. Никколо, который пришёл из ада. Виолетту, которая молча несёт на себе всех нас. Изабеллу, которая не спит нормально уже неделю. — Голос её дрогнул. Впервые. Трещина в стали. — Но больше всего боюсь, что ты перестанешь писать.
— Почему?
— Потому что пергамент это единственное, что переживёт нас. Не забор. Не золото. Не тела. Слова. — Она подняла руку, коснулась моего лица. Пальцы прохладные, тонкие, с мозолями. — Обещай мне. Что будешь писать. Пока можешь держать перо. Пока есть чернила. Пока есть пергамент. Даже если останется последний лист. На нём последнее слово.
— Обещаю.
— Клятва?
— Нет. Клятвы для тех, кто верит в будущее. Просто сделаю.
Она улыбнулась. Та же улыбка, тонкая, как трещина. Потом притянула меня к себе. Поцеловала. Не жадно, не отчаянно. Медленно. Как человек, который целует не потому, что хочет, а потому, что должен. Как молитва, только плотью.
Её губы были мягкими, полными, и на вкус как груши, которые мы ели утром, сладкие, перезревшие, с привкусом солнца. Руки мои легли ей на талию, и я почувствовал, как она дрожит. Не от холода. От того, что боялась, и страх, который не мог выйти слезами, выходил дрожью, и я держал её, и дрожь переходила в меня, и я тоже дрожал, и мы стояли, прижавшись друг к другу, два дрожащих тела в тёмном складе, среди муки и орехов, и целовались, как подростки, как любовники, как последние люди на земле.
Её пальцы скользнули по моей шее, по вороту рясы, и я почувствовал её тепло, и её сердцебиение, быстрое, неровное, и её дыхание, горячее, с запахом груш и кислого вина. Мои руки поднялись по её спине, по позвонкам, которые прощупывались сквозь рубаху, как бусы, и легли на затылок, в волосы, каштановые, густые, и я сжал, не больно, но крепко, и она ахнула, и её тело прижалось ко мне, и я почувствовал её, всю, грудь к груди, живот к животу, бёдра к бёдрам.
— Нет, — прошептала она. И отстранилась. — Не сейчас.
Я смотрел на неё. Глаза зелёные, тёмные, с трещиной, сквозь которую просвечивал огонь.
— Почему?
— Потому что сейчас страх. А я не хочу, чтобы ты брал меня из страха. Я хочу, чтобы ты взял меня из жизни. Когда страха не будет. Когда мы будем уверены,
отдых в лесу