поит её ребёнка, и слёзы, которые стояли в глазах три дня, наконец пролились. Беззвучно. По щекам, по подбородку, на рубаху. Виолетта не обернулась. Только сказала:
— Не плачь. Молоко киснет от слёз.
Старая Беатриче села у огня. Молча. Сложила руки на коленях, закрыла глаза. Я думал, она спит. Но она открыла глаза, посмотрела на меня, и сказала, тихо:
— Ты монах?
— Был.
— Молишься?
— Нет.
— Правильно. — Она закрыла глаза. — Я тоже. Семьдесят лет молилась. Каждый день, каждый вечер. Утром, когда просыпалась. Ночью, перед сном. В церкви, дома, в поле. «Ave Maria», «Pater noster», «Gloria Patri»[3]. Тысячи раз. Десятки тысяч. — Пауза. — А потом пришла чума. И я перестала. Не потому что разозлилась. Потому что поняла: Он не слушает. Не потому что глухой. Потому что Его нет. Ничего нет. Только мы. Только руки, которые копают, и рты, которые едят, и тела, которые умирают. — Она открыла глаза. Голубые, выцветшие, как небо в августе. — Ты говорят, пишешь?
— Да.
— Пиши. Это единственное, что имеет смысл. Не молитвы. Слова. Люди. — Она помолчала. — Запиши про моего мужа, Лука. Он хороший. Торговал сукном, не обманывал. Любил меня, как умел. Не идеально, но любил. Запиши.
— Запишу.
Она кивнула. Закрыла глаза. И на этот раз уснула.
Ночью пришла чума.
Не в деревню. В наши сердца. В наши головы. В наши сны.
Паоло, мальчик десяти лет, проснулся с криком. Кричал, метался, и Бенедетто схватил его, прижал, и мальчик затих, дрожа, и его глаза, тёмные, большие, смотрели в темноту, как два отверстия, через которые виден ад.
— Что? — спросил Бенедетто. — Что тебе снилось?
— Огонь, — ответил Паоло. Голос тихий, как шёпот. — Огонь и тела. Много тел. На улице. В доме. В реке. И мама. Мама стоит среди них и зовёт меня. — Он замолчал. — Она мёртвая, да?
Бенедетто не ответил. Прижал мальчика к груди. Погладил по голове. И я видел, как его лицо, серое, усталое, дрогнуло. Трещина. Маленькая, как волосок. Но трещина.
Я вышел. Во двор. Ночь была чёрной, безлунной, и звёзды горели, как искры на чёрном бархате. Тихо. Только сверчки, которые не знали о чуме и пели, как ни в чём не бывало, как будто мир не рушился, как будто всё было нормально. Я завидовал сверчкам. Они не знали. Знание — проклятие. Неведение — рай. Но потерять неведение — значит потерять рай навсегда, и нет дороги назад.
Клара вышла. Босая, в рубахе. Волосы распущены, каштановые, длинные, до поясницы. В темноте она была призраком, видением, девой с фрески, которую кто-то забыл на стене разрушенного храма.
— Не спишь, — сказала она. Не вопрос, утверждение.
— Не сплю.
— Мальчик кричал.
— Слышал.
— Он видел. Во сне. То, что мы все видим. — Она подошла. Близко. Её дыхание, тёплое, с запахом кислого вина. — Я тоже вижу. Каждую ночь. Бубоны. Кровь. Трупы. Лючию. — Пауза. — И тебя. Ты в моих снах всегда пишешь. Сидишь в тёмной комнате, при свече, и пишешь. И я стою за твоей спиной и читаю. И ты не знаешь, что я там. Но я есть. — Она коснулась моей спины. Ладонь, прохладная, тонкая. — Я всегда есть.
Я не двигался. Не оборачивался. Чувствовал её ладонь на спине, сквозь рясу, и тепло, которое шло от неё, и дрожь, которая была не её и не моей, а нашей, общей, как дыхание, как пульс.
— Клара.
— Да.
— Страха нет.
Пауза. Длинная. Как пауза между вдохом и выдохом. Между жизнью и смертью. Между словом и словом.
Первый опыт груповушки