Длинная, готическая, с колоннами, которые уходили в темноту, как деревья в лесу. Скамьи опрокинуты. На полу — тела. Четверо. Монахи, в рясах, с тонзурами, лежащие в позах, которые говорили о внезапности: один — на коленях, как молящийся, лицо в полу; другой — на спине, руки раскинуты, как крест; третий — у алтаря, свернувшись, как ребёнок; четвёртый — у двери, как будто пытался выйти и не успел.
— Не трогай, — сказала Клара. — Библиотека. Слева. За ризницей.
Мы прошли. Мимо тел, мимо алтаря, где потир стоял с засохшим вином, красным, как кровь, и облатки[3] лежали, белые, заплесневелые, как маленькие мёртвые лица. За ризницей — дверь. Клара открыла. Комната. Небольшая, с полками от пола до потолка. На полках — свитки, кодексы[4], отдельные листы. Пергамент. Десятки листов. Чистых, неисписанных, ждущих.
Я стоял и смотрел, и руки мои дрожали, и глаза были мокрыми, не от слёз, от чего-то другого, что не имело названия. Голод. Не голод живота. Голод пера. Голод слова. Голод, который мучил меня сильнее, чем любой бубон, чем любая лихорадка. И вот он — пергамент. Чистый, девственный, желтоватый, пахнущий кожей и дубом, и я протянул руку и коснулся, и пальцы мои дрогнули, как дрогнули в первую ночь с Лючией, когда я коснулся её груди. Те же дрожь. Тот же голод. Та же жизнь.
— Бери, — сказала Клара. — Всё. Быстро.
Я брал. Лист за листом, складывал в мешок, осторожно, как золото. Двадцать листов. Тридцать. Сорок. Мешок тяжелел, и руки легчали, и голод отступал, не исчезал, но отступал, как волк, который кружит, но не нападает.
— Чернила, — сказал я. — Перо. Нужны.
На нижней полке — банка с чернилами, засохшими, но живыми. Виолетта разведёт. Перо — гусиное, в стакане, у окна. Я взял. Всё. Мешок был полным, тяжёлым, как ребёнок.
— Уходим, — сказала Клара.
Мы не успели.
У двери ризницы шаги. Тяжёлые, множественные. Три, может, четыре пары ног. И голоса. Грубые, мужские. Не молитва, не шёпот. Разговор. Спор.
—. ..говорю тебе, здесь было золото. Видел, когда хоронили. Чашу. Золотую. На алтаре.
— Бери чашу. Я беру облатки. Серебро.
— Облатки? Ты дурак? Серебро — в ризнице. За дверью.
Мы стояли в библиотеке, в темноте, и я слышал, как Клара дышит. Быстро, тихо, как мышь. Мародёры. Грабители. Те, кто пришёл после чумы, как крысы после наводнения, и жрали то, что осталось. Не тела. Вещи. Золото, серебро, чаши, облатки, свечи. Всё, что имело вес, блеск, цену.
— Окно, — шепнула Клара. — Окно.
Я обернулся. Окно. Маленькое, высоко, под потолком. Узкое, как щель. Я подтолкнул Клару. Она — лёгкая, тонкая, как тростинка. Взяла табурет, встала, подтянулась, вылезла. Мешок — за ней. Я — следом. Руки на подоконнике, тело в щели, грудь сдавлена, дыхание перехвачено. Вылез. Упал. В траву, в сорняк, в задний двор монастыря.
— Бежим, — сказала Клара.
Не бежали. Крались. Прижимаясь к стене, вдоль заднего двора, через калитку, в переулок. Переулок — узкий, тёмный, выходящий на Виа деи Бастари[5]. Пустую. Мёртвую. Как все улицы Флоренции.
И тут Клара остановилась.
— Что? — спросил я.
— Слышишь?
Я прислушался. Сначала — ничего. Тишина города мёртвых. Потом — звук. Тихий, тонкий, как нитка. Не плач. Не крик. Другое. Звук, который я не мог определить. Скребущий. Мягкий. Ритмичный. Как будто что-то маленькое двигалось в тишине, что-то, что ело, что жрало, что питалось.
— Откуда?
Клара повернула голову. Прислушалась. Звук шёл из дома, напротив. Двухэтажного, с зелёными ставнями, открытыми, как глаза. Дверь — прикрыта, не заперта.
Свояк. Часть 3