беременной жены, он навалился на нее, целясь туда, где уже все было готово, влажно и горячо.
С размаху, одним резким движением, он вошел в нее. Оля вскрикнула — смесь острой боли и внезапного, накатившего как волна наслаждения пронзила ее. Он был огромен, он заполнял ее целиком, растягивая стенки, касаясь самых глубин, до которых только что дотрагивались другие, но теперь это было по-другому. Это было возвращение.
— Ори! — выдохнул Павел, начиная двигаться быстро и сильно. — Пусть все знают, что ты моя!
Он начал трахать ее с яростью человека, который только что вернулся с того света. Каждый толчок был глубоким, ударяясь в матку, заставляя Олю извиваться и хвататься за простыни. Боль смешивалась с удовольствием, заставляя тело вибрировать. Она кричала, не стесняясь, голос ее срывался, эхом разносился по комнате, проникая сквозь тонкие стены.
— Да, да, Павел! — выла она, чувствуя, как внутри нарастает давление. — Я твоя! Только твоя!
Соседи слышали. Они наверняка прислушивались, прикладывая уши к стенам, зная, что вернулся "враг народа" и теперь громко утверждает свои права на жену. Эта мысль заставила Олю гореть еще сильнее. Она кричала на всю квартиру, забыв о стыде, о приличиях, о прошлом. Существовало только это движение, этот жесткий, ритмичный удар, это ощущение наполненности.
Павел учащал темп, его дыхание сбивалось, становясь хриплым рычанием. Он вонзался в нее все глубже, словно пытаясь выме0сти из ее памяти все, что случилось в кабинете Никитина, заменить чужие прикосновения своими, более сильными, более властными.
— Моя! — ревел он, и с последним, судорожным толчком он обнял ее за плечи, прижался всем телом и кончил, заливая ее горячими струями спермы.
Оля почувствовала, как внутри бьет фонтан, как тепло разливается по животу, и это стало последней каплей. Она задрожала в мощном оргазме, сжимая внутренние мышцы члена мужа, не выпуская ни капли его дара. Они лежали так несколько минут, тяжело дыша, пока их сердца не начали успокаиваться.
Павел выдохнул и медленно вылез из нее, чувствуя, как по его бедрам стекает их смесь. Он лег рядом, положив голову на подушку, и потянул Олю к себе. Его рука нашла ее грудь, начала поглаживать тяжелую, мягкую плоть, касаясь сосков. Оля прижалась к его плечу, чувствуя запах его тела — запах дома, запах жизни, запах того, кто, несмотря ни на что, остался ее мужем. Страх ушел, уступив место тяжелому, но родному чувству принадлежности.
Яд в цветущей плоти
Утро пришло серое, как промокшая вата, просочившись сквозь затянутую пылью стекло единственного окна. Оля осторожно встала с постели, накинула на голое тело старый халат, скрипнувший швами, и на цыпочках вышла в кухню. Воздух был густым от запаха вчерашних щей и чужого ожидания.
За столом, уставившись в дырявую пластиковую салфетку, сидела соседка Нюра. Она была на пять лет старше Оли, и это ощущалось в каждой морщинке у ее глаз. Она подняла голову, и в ее взгляде не было сочувствия, только тупое, осуждающее любопытство.
— Потаскуха, — произнесла Нюра голосом, не терпящим возражений. — Вчера на всю коммуналку орала. Стыдно не стало?
Оля замерла у порога. Слово ударило в нее, как камень, но вместо привычного страха или желания спрятаться внутри нее что-то щелкнуло. Вся ее жизнь, вся ее сущность, построенная на тихости и незаметности, вдруг дала трещину. Она сделала шаг вперед, потом второй. Халат раскрылся, показывая верхнюю часть округлившегося живота. Она не остановилась, пока не оказалась вплотную к Нюре, и резким движением прижала ее плечи к спинке стула. Нюра ахнула, ее глаза расширились от удивления.
Однажды на отдыхе...2