листья коснулись её живота, и Лена вздрогнула от контраста температур. Он ещё раз провёл холодным веником по её груди, по бёдрам, снимая жар, охлаждая её разгорячённую кожу. Она выдохнула, и я видел, как её тело расслабляется под этим прохладным прикосновением.
— Хорошо, — прошептала она. — Это... это невероятно.
Он отложил веник и начал гладить её руками. Его огромные ладони скользили по её влажной коже, и я видел, как он задерживается на интимных местах — оглаживает грудь, чуть сжимает её соски, от чего Лена выгибается дугой и не может сдержать стон, проводит пальцами по лобку, по внутренней стороне её бёдер, чуть раздвигая их, касается края трусиков, и я вижу, как его пальцы касаются её половых губ через мокрую материю. Лена ахает, её бёдра ещё больше раздвигаются сами собой, и она приподнимает таз, подставляясь ему.
Я смотрел на них и хотел видеть продолжение, видеть, что будет дальше, ведь все в этой бане уже поняли, что границы стерты, и вопрос только в том, насколько далеко мы можем зайти.
Вдруг он убрал руки и отстранился.
— Выходим, — говорит он, и голос его твёрд. — Надо остыть. А то перегреешься.
Она открыла глаза и посмотрела на него с недоумением и желанием, но он уже протянул ей руку, помогая подняться. Она встала пошатываясь, оставив простыню лежать на полке, её ноги дрожали, и я видел, как она придерживалась за его плечо.
— Ты хороший мужик, Серёга, — Матвеич на выходе повернулся ко мне. — Ты даёшь ей свободу. Это дорогого стоит.
Я молчал. Я чувствовал, как сердце бьётся в горле. Я знал, что сейчас начнётся то, что я ждал и боялся одновременно.
— --
Выход из парилки был как выход из другого мира. Там, за войлочной дверью, остался плотный, обжигающий жар и пар, который окутывал тела, стирая границы между кожей и воздухом. Здесь, в комнате, было прохладно, но не холодно — деревянные стены дышали, и лёгкий сквозняк касался разгорячённой кожи, заставляя мурашки бегать по телу, пахло деревом и ароматом чая.
Лена села на лавку, обхватив себя руками и прикрывая руками возбужденную грудь. Она дрожала — не от холода, от переизбытка ощущений. Её тело всё ещё помнило прикосновения веника, холодных листьев, его пальцев, скользящих по мокрой ткани трусиков, она часто дышала, и я видел, как она пытается успокоиться. Её щёки горели, глаза и губы были влажными, и я знал — она хочет продолжения. Она была возбуждена до предела.
Матвеич подошёл к столу, где стоял ещё горячий чай. Он налил ей кружку —и протянул.
— Пей, Лена, — сказал он мягко. — Это успокоит.
Она взяла кружку, и я видел, как её пальцы дрожат. Она сделала глоток, затем ещё, и на её лице медленно появилось выражение покоя. Чай действительно действовал — его тепло разливалось внутри, успокаивая нервные окончания, но не убирая того глубокого, тлеющего жара, который разгорелся в ней в парилке.
— Хорошо, — прошептала она. — Мне уже легче.
Матвеич сел напротив и смотрел на неё. Его взгляд не был навязчивым — он просто смотрел, как она пьёт, как её грудь поднимается и опускается, как влажные волосы прилипают к вискам, как капли воды стекают по её шее и исчезают в ложбинке между грудей.
— Лен, — сказал он, и голос его был низким, почти гипнотическим, — ложись на лавку. Я сделаю тебе массаж. Я сниму всё напряжение, которое накопилось в мышцах. Поверь, я умею это делать.
Она посмотрела на меня. Я кивнул. Она отставила кружку и, не говоря ни слова, легла на широкую деревянную
Второй день моего рабства