от многолетней работы. Лена на мгновение замешкалась, но потом вложила свою маленькую, изящную ладонь в его. Он сжал её пальцы — не сильно, но достаточно, чтобы она почувствовала его силу.
— Идём, — сказал он и потянул её за собой.
Я поднялся следом, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. Мы прошли через предбанник — с деревянными вешалками и скамьями, где пахло мокрым деревом и дегтярным мылом. Матвеич открыл тяжёлую дверь, и из-за неё хлынул пар — горячий, влажный, обжигающий. Лена на мгновение зажмурилась, и я видел, как она сделала шаг назад, но он не отпустил её руку.
— Не бойся, — прошептал он, наклоняясь к её уху. — Там хорошо. Я буду рядом.
Она переступила порог, и я последовал за ними.
Парная встретила нас плотным, почти осязаемым жаром. Внутри горела только лампа на сорок ватт, отбрасывая тёплый, янтарный свет. Стены были тёмными от влаги, и на них блестели капли. Лавки — широкие, накрытые свежими простынями — стояли в два яруса. Нижняя полка была сделана в виде буквы Г. В углу, у печи, стояла кадка с водой, и веником.
Лена остановилась у входа, оглядываясь. Её грудь поднималась и опускалась чаще обычного, и я видел, как капельки пота уже начинают проступать на её лбу и на верхней губе. Она отпустила руку Матвеича и сделала шаг вглубь.
— Горячо, — сказала она, и в голосе её слышалось удивление.
— Это только начало, — ответил он, подходя к печи. — Ты привыкнешь.
Он плеснул воду на камни, и пар взметнулся с шипением, заполняя помещение белым облаком. Стало ещё жарче. Я видел, как Лена зажмурилась, как она вдохнула этот обжигающий воздух, и как её тело начало расслабляться — медленно, но неотвратимо.
— Садись, — сказал Матвеич, указывая на нижнюю лавку. — Я пока разогрею веники.
Она села, закинув ноги на полок. Простыня, всё ещё обёрнутая вокруг неё, открывала плечи и ключицы. Матвеич, стоя у печи, смотрел на неё, и я видел, как его взгляд скользит по её спине, по её тонкой талии, по изгибу бёдер, видимых сквозь влажную ткань. Он не торопился. Он брал веники, опуская их в кадку с водой, давая им настояться, и при этом не сводил с неё глаз.
Я сел в углу, ближе к двери, прислонившись спиной к горячей стене. Жар обволакивал меня, но я почти не замечал этого — все мои чувства были прикованы к ним.
Матвеич плеснул воду на камни.
Пар взметнулся белым облаком, и стало трудно дышать. Мы сидели молча, и тишина стала густой, как смола. Слышно было только потрескивание углей в печи и собственное дыхание. Волны пара, окутывая нас, стирали границы между телами. Лена закрыла глаза. Её плечи опустились. Она вошла в это состояние полусна-полуяви, когда тело теряет контроль, а сознание плывёт в горячем мареве.
Он взял дубовый веник, распаренный до тёмного цвета, и пару раз хлестнул себя — ритмично, сильно, оставляя на своей груди красные полосы. Еще раз окунул веник и подошел к Лене.
— Ложись на верхнюю, на живот, Лена, — сказал наконец Матвеич, подходя к ней с веником в руках. — Я тебя распарю. Да и простыню скинь, не стесняйся, зачем нам тряпку парить, — мягко, почти ласково сказал он. — Мы тут все свои.
Она медленно размотала простыню, оставшись в крошечных трусиках.
Лена поднялась и послушно легла, вытянувшись на лавке. Простыня соскользнула окончательно, открывая её спину — гладкую, смуглую, с едва заметными линиями мышц, которые перекатывались под кожей при каждом движении. Матвеич замер над ней на мгновение, разглядывая её, и я
Я и собака