ему прикасаться к ней — например, легко коснуться плеча, или поправить прядь волос, заботливо убрать её с лица.
Его слова становились всё более откровенными, но он всегда обрамлял их в шутку или в комплимент, адресованный нам обоим.
— Эх, вы молодые, — говорил он, глядя на нас и качая головой, — даёте мне столько энергии, что я сам себя молодым чувствую. Как посмотрю на вас — и жить хочется, и работать, и... ну, вы понимаете.
Он смотрел на Лену с особенной теплотой, и я видел, как она смущается под этим взглядом.
— А ты, Лена, — продолжал он, наливая ей чай, когда мы сидели у него в беседке— ты из меня прямо жеребца делаешь. Молодого, горячего. Смотрю на тебя — и забываю, сколько мне лет. Стыдно, конечно, но что поделаешь, — он разводил руками, — глаза мои старше меня не стали.
Однажды, когда в очередной раз, мы сидели у него в бане, он сказал с непривычной серьёзностью:
— Серёга, ты уж не обижайся на меня, если я что лишнее себе позволяю. Я понимаю, она — жена твоя, ты её любишь. Я тоже уважаю. Но ты же видишь, какая она. Я старый, но не мёртвый. Глазам не прикажешь. Я не переступлю черту. Я просто смотрю. И комплименты говорю. Это моя слабость, стариковская.
Он говорил это с достоинством, почти без смущения, и в его словах не было подлости. Он не прятал своих желаний, но и не навязывал их. Это было честно. И это почему-то вызывало во мне не гнев, а уважение.
И однажды вечером, когда мы сидели за ужином, я сказал то, чего сам от себя не ожидал:
— Лен, а как ты думаешь, он когда-нибудь пробовал ухаживать за женщиной после того, как его жена умерла?
Она удивлённо посмотрела на меня:
— Не знаю. А почему ты спрашиваешь?
— Просто интересно. Он же, так-то, ещё вполне себе крепкий и потенциально интересный мужчина, как ни крути. И одинок. Наверное, ему не хватает женского внимания.
— Как-то не думала об этом, — ответила она.
— Мне кажется, нет, и именно поэтому он уделяет тебе столько внимания и постоянно делает комплименты. Ведь ты у меня такая красивая и сексуальная. Но, конечно, может, ему просто приятно с тобой общаться.
Лена смотрела на меня с лёгким подозрением, но потом улыбнулась:
— Ты что, пытаешься сосватать меня старику?
— Нет, — ответил я, — я просто хочу, чтобы ты знала, что ты можешь нравиться кому угодно. Даже если этому кому-то за шестьдесят. Это не делает тебя хуже или лучше. Это просто... жизнь.
В ту ночь я долго не мог уснуть. Я смотрел на её спящую фигуру и думал: «Что я делаю? Зачем я подогреваю её интерес к нему?» Но ответ приходил сам — не из головы, а из тела, из того места, где прячутся самые потаённые желания. Я увидел её другой — не моей женой, не хозяйкой дома, а просто женщиной, которая отдаётся своему желанию. Я представил, как она тает от чужих рук, как её тело подчиняется чужой воле. И я представил, чтобы этим чужим был он — Матвеич, этот старый дуб, этот живой памятник мужской силы.
— --
А потом произошло то, что стало первым настоящим касанием. Сосед позвал нас на очередную дегустацию своей наливки. Лена помогала готовить закуски, а я выносить их и накрывать стол в беседке. Они стояли у кухонного стола, и Матвеич подал Лене отрезанный кусочек яблока.
— Попробуй, только сорвал.
Она протянула руку, и его ладонь — грубая, с крупными пальцами — на мгновение накрыла
Клизма другу -2