на её обнаженное колено — как бы случайно, когда он жестикулировал. Он не сжимал, не двигал рукой— просто положил, и я увидел, как его пальцы лежат на её стройной ноге, ощущая тепло её кожи. Лена посмотрела на меня, я увидел в её взгляде лёгкое замешательство, но она не убрала его руку. Она не возразила, не попыталась её убрать, она просто... замерла. Как кролик перед удавом. Её тело среагировало само — я увидел, как её ноги чуть раздвинулись, а икры непроизвольно напряглись под столом. Она начала говорить о чём-то обыденном, о наливке, а её бедро уже начало привыкать к тяжести его ладони.
Я сидел напротив и смотрел. Я делал вид, что изучаю цвет наливки, что рассматриваю звёзды на небе, что не замечаю, как его рука касается её. Но я видел всё. Я видел, как её босые ступни, лежащие на деревянном полу, двигались в такт его прикосновениям, как будто она совершала мягкие поглаживания. Я видел, как её нога слегка подалась вперёд, к его руке, как её тело начинало отвечать на его ласки, как она таяла под его пальцами, даже не осознавая этого.
Матвеич поднял глаза и посмотрел на меня в упор, я лишь легко улыбнулся в ответ, и он расслабился. Он не торопился. Он начал поглаживать её плечо, её руку, её запястье — медленно, осторожно, как будто она была хрупкой статуэткой. Его пальцы добрались до её ладони, и он взял её руку в свою, переплетая пальцы. Лена выдохнула — тихо, почти беззвучно, но я услышал. Я видел, как её тело расслабилось, как она приняла его руку, как её пальцы ответили на его прикосновение — не силой, а теплом.
— Лена, — прошептал он, и голос его был хриплым, — ты понимаешь, что я чувствую, когда смотрю на тебя?
Она кивнула. Она не могла говорить. Её глаза были влажными, её дыхание — частым, и я знал — она была возбуждена. Я видел это по тому, как её соски затвердели и стали видны через тонкую ткань сарафана, как её бёдра слегка сжались, как она поднесла стакан к губам и выпила всё содержимое залпом так, будто хотела наливкой потушить разгорающийся огонь.
Я ревновал. Конечно, я ревновал. Но внутри меня росло что-то другое — что-то, что не позволяло мне остановить их. Я хотел видеть, как она сдаётся. Я хотел видеть, как его пальцы двигаются по её коже. Я хотел чувствовать эту боль и это удовольствие одновременно.
Мы просидели в беседке ещё около часа. Матвеич всё так же держал её за руку, гладил её пальцы, говорил что-то — я уже не слышал слов. Я смотрел на них и чувствовал, как моё собственное тело реагирует на эту близость, как я хочу, чтобы это продолжалось.
Когда мы поднялись, чтобы уйти, Матвеич взял Лену за плечи и прижал к себе — долго, почти нежно, она почти скрылась в его объятиях.
— Завтра, — сказал он, глядя на неё сверху вниз, — приходите в баню. Я натоплю, как следует. Отдохнёте. Посидим. Ребята, вы как, не против?
Она посмотрела на него, затем на меня. Её глаза были всё ещё влажными, на губах — лёгкая улыбка.
— Придём, — сказала она, и я услышал в её голосе согласие
— Не просто на баню, а, возможно и на что-то большее. – Подумал я, и кивнул в ответ, соглашаясь.
****
— Завтра, — сказал он, глядя на неё сверху вниз, — приходите в баню. Я натоплю, как следует. Отдохнёте. Посидим. Ребята, вы как, не против?
16