уютом и запахом сушеных трав. На кухне меня ждал горячий сотейник с овощным рагу и настоящим мясом — невероятная роскошь для девяностых.
— Паспорт-то получил уже? — вдруг спросила она, накладывая мне полную тарелку.
— Два года как, — с гордостью откликнулся я.
— Ну, значит, взрослый, — она поднялась и достала из серванта пузатую стеклянную бутылку. — Муж из командировки прислал гостинцы. Деньги, вот это виски, платье на мне... — Она провела ладонями по бедрам, обтянутым тканью сочного алого цвета. В углу ее глаза на мгновение блеснула затаенная тоска, но она тут же встряхнула головой. — Ухаживай за дамой, Тимохин.
Я смущенно налил янтарную жидкость в две рюмки. — За электротехнику! — улыбнулась она и пригубила.
Алкоголь быстро сделал свое дело. Напряжение спало, разговоры стали откровеннее. Мы выпили по первой, потом по второй. Я смотрел на нее и не узнавал: куда делась строгая преподовательница? Передо мной сидела роскошная, зрелая женщина в облегающем красном платье до колен, с тяжелой волной каштановых волос, ниспадающих на плечи.
Желание прикоснуться к ней стало невыносимым, физическим.
— Наталья Михайловна... Я хочу с вами потанцевать.
Она удивленно вскинула брови: — Тимохин! Ты что, серьезно? Я со студентами не танцую... Да я вообще уже сто лет не танцевала.
— И я сто, — соврал я.
— Ага, расскажи мне. На выпускном с десятиклассницами небось зажигал?
— С девятиклассницей, — признался я, и мы оба дружно расхохотались.
— А, ладно! — она махнула рукой и повела меня в зал.
В магнитофоне щелкнула клавиша, и комнату заполнил медленный, вибрирующий зарубежный мотив. Я подошел сзади, осторожно положил ладони ей на талию и притянул к себе.
Сердце колотилось где-то в горле. Все девчонки-сверстницы с их дешевой парфюмерией, обильной помадой и подростковой угловатостью мгновенно растворились. От Натальи Михайловны пахло не духами — пахло чистым, распаренным телом, хорошим мылом и дорогой краской для волос. Этот чистый, ухоженный аромат зрелой женщины пьянил сильнее виски.
Через минуту танца мое возбуждение стало слишком очевидным. Я плотнее прижал ее к себе, уже не в силах прятать реакцию тела.
— Тимохин... — шепотом выдохнула она, остановившись. — Ты в своем уме?
Я ничего не ответил. Наклонился, вдыхая тепло ее шеи. — Тимохин... — ее горячее дыхание обожгло мои губы.
Я сделал это главное, незримое движение навперед.
Первый поцелуй был робким, но когда я почувствовал мягкую влагу и вкус ее по-взрослому полных губ, разум окончательно отключился. Я прижал ее к себе так сильно, что почувствовал каждую линию ее тела. Я покрывал поцелуями ее щеки, мочки ушей, шею, спускался к ключицам и налитой груди, рвущейся из выреза платья.
Платье соскользнуло вниз, шурша по паркету. Она осталась в белье — светло-бежевом, гипюровом, потрясающе контрастирующем с ее слегка загорелой кожей.
В спальне горел лишь тусклый свет из коридора. Мы упали на широкое семейное ложе.
Она сама расстегнула мой ремень, помогая избавиться от одежды. Ее пальцы были горячими, а движения — уверенными, но с легкой примесью затаенной жажды. Каждое прикосновение вызывало во мне дрожь. Когда ее ладонь скользнула по моей пояснице, опустившись ниже, я стонал, почти теряя сознание от нахлынувшего чувства.
Она притянула меня к себе, направила.
Внутри нее было невероятно жарко, тесно и влажно. Плоть принимала меня с таким тугим, бархатным сопротивлением, какого я никогда больше не встречал в своей жизни. Каждое движение отзывалось во мне вспышками электричества. Я слышал ее прерывистое, тяжелое дыхание над самым ухом. Ее ногти впивались в мои плечи, оставляя глубокие красные следки.
Она не просто принимала меня — она двигалась навстречу, задавая ритм, ловя каждый импульс моей юной, нерастраченной силы. Ее
Лето 2. Рассказ Маринки