рубашки натягивалась на бёдрах и провисала в талии.
Он ждал. Дыхание матери не менялось. Она не ворочалась, не бормотала. Сон был спокойным, глубоким.
Виталий повернулся на бок - к ней. Придвинулся. Сантиметр за сантиметром, медленно, чтобы не скрипнуть матрасом. Тепло её тела ощущалось ещё до касания - мягкое, женское, с лёгким запахом чего-то цветочного от волос.
Он прижался к ней - грудью к спине, животом к ягодицам. Ткань его футболки и ткань её ночной рубашки - единственное между ними. Его бедро коснулось её бедра, голая кожа к голой коже. Тепло было густым, почти осязаемым.
Ольга Петровна не шевельнулась. Дыхание не сбилось.
Его рука - правая - легла поверх одеяла, на её бок. Пальцы нащупали край ночной рубашки. Ткань была прохладной, а под ней - горячая кожа живота. Он замер. Дыхание матери оставалось ровным.
Рука скользнула ниже. Край рубашки, ткань, и - голая кожа ниже живота, мягкая и тёплая. Он положил ладонь плашмя, чуть ниже пупка. Пальцы утопали в мягкости. Под кожей угадывался лёгкий рельеф, тепло скапливалось здесь, между бёдрами.
Ольга Петровна во сне пошевелилась - чуть раздвинула ноги, словно устраиваясь поудобнее. Движение было маленьким, сонным, естественным. Но оно открыло пространство.
Его рука сдвинулась ниже. Между бёдер. Пальцы коснулись волос - мягких, редких, тёплых. Дальше - кожа стала горячее и влажнее. Половые губы под пальцами были мягкие, гладкие, чуть приоткрытые. Он провёл пальцем по длине - медленно, сверху вниз. Под пальцем пульсировало. Клитор набухал, твердел от прикосновения, как маленькая точка, отзывчивая и горячая.
Ольга Петровна издала звук - тихий, горловой, сонный. Не слово, не стон - выдох с голосом. Её бёдра чуть раздвинулись шире.
Он продолжал - медленно, подушечкой среднего пальца, круговыми движениями. Клитор под пальцем твердел, пульсировал. Влага собиралась, и палец скользил легче. Тепло между её бёдер было почти горячим - кожа, складки, набухшая плоть под его пальцем.
Ольга Петровна застонала - уже отчётливее. Её тело напряглось, бёдра подались навстречу его руке. Она ещё спала - дыхание было неровным, но сонным, глубоким. Её рука - та, что лежала поверх одеяла - сдвинулась и легла поверх его руки, прижав её к себе. Пальцы матери на его запястье - тёплые, вялые, сонные.
Она постанывала. Тихо, ритмично, в такт движениям его пальца. Таз двигался - чуть-чуть, вперёд и назад, навстречу. Её спина прижималась к его груди. Он чувствовал, как её тело стало горячее, как напряглись мышцы живота под его ладонью.
И вдруг - она проснулась.
Виталий ощутил это раньше, чем она двинулась: дыхание изменилось - стало резким, коротким. Тело напряглось, пальцы на его запястье сжались. Мгновение она лежала неподвижно - осознавая.
Затем вскакивает. Рывок, одеяло летит в сторону. Она садится, поворачивается к нему. Глаза - широко открытые, тёмные в полумраке. Дыхание рваное.
Виталий замер. Закрыл глаза. Расслабил тело - руки, ноги, лицо. Дыхание - ровное, медленное, сонное. Он притворялся спящим.
Тишина. Секунда, две, три.
— Виталий, - голос матери был хрипловатый, тихий. - Виталий, проснись.
Он не пошевелился.
— Виталий. - Громче. Рука матери коснулась его плеча, встряхнула. - Виталий, просыпайся.
Он открыл глаза - медленно, сонно, будто из глубины. Поморгал. Повернул голову к ней.
— Мам? - Голос сонный, чуть хриплый.
Она сидела над ним, одеяло натянула до груди, придерживая рукой. Лицо в полумраке - бледное, напряжённое. Но голос, когда она заговорила, был ровным.
— Ты… ты во сне прижался ко мне. Рука у тебя была… - Она запнулась. - Ничего, это я. Это, наверное, препарат. Ты спал?
— Спал, - сказал он. Сел, потёр глаза кулаком. - А что?
Старого Ивана Петровича надо трахнуть (ночное бдение обнаженной геронтофилки)